Андрэй Клімаў: "Акцыя застрашэньня супраць меня ня ўдалася" :: Хартыя'97 :: Навiны

Андрэй Клімаў вось ужо чацьвёрты год застаецца ў сьпісе беларускіх палітвязьняў, што знаходзяцца ў турме.За гэты час Андрэй змог пабачыць сваю жонку й траіх дзяцей усяго толькі некалькі разоў - Камітэт выкананьня пакараньняў пры МУС РБ не даваў дазволу на сустрэчы. Прыкладна паўгады дабіваліся зь ім сустрэчы й журналісты. Нарэшце карэспандэнт "БДГ" Сяргей Сацук атрымаў дазвол. Зрэшты, без абмежаваньняў усё роўна не абыйшлося. Адміністрацыя УЖ-15/1 забараніла яму не толькі фотаз`ёмку, але й аўдыёзапіс. Чытайце ўрывак інтэрвію з Андрэем Клімавым.

"Человек в тюремной робе. На груди надпись "Климов А.Е. Бр.131". Цветущее лицо курортника, обнаженные в улыбке ослепительно белые зубы, свободная манера жестикуляции и разговора. Он далеко не зэк в традиционном смысле этого слова. Несколько лет изоляции от общества и непосредственного общения с представителями уголовного мира не сделали из Климова "ботающего по фене урку".

Сумев адаптироваться к непростым порядкам зоны, Андрей остался прежним. Он говорит, что даже за колючей проволокой можно найти свое место. Главное - уже на входе в зону сложить в чемоданчик все свои амбиции и понять простую вещь: здесь ты уже никто - не политик, не депутат, не бизнесмен. Ты - просто зэк, такой же, как и все остальные.

Людям с амбициями в зоне тяжело. Они не могут найти общий язык ни с зэками, ни с администрацией. Сам Климов прекрасно уживается и с первыми, и со вторыми, хотя признается, что есть там люди, которых ни в коем случае нельзя выпускать на свободу. Среди его друзей (таковых называют "кентами", или "семейниками") есть и торговец наркотиками, и мошенник-финансист, и разбойник, и убийца. Человеку с устоявшимися моральными принципами довольно трудно ужиться с таким контингентом.

Но Климов сумел, что лишний раз подтвердило его высокие организаторские и дипломатические способности. Как говорит бывший депутат Верховного Совета, главное в зоне - это соблюдать несколько основных правил: не заглядывать человеку в душу, не лезть в его уголовное дело и, главное, не забывать, что ты такой же, как они, человек, от которого общество пожелало отгородиться высоким забором с колючей проволокой.

Здесь не важно, виновен ты или нет. Здесь не имеет значения, кто ты: жертва обстоятельств, преступных наклонностей или чьей-то злой воли. Здесь все равны, потому что все зэки.

"Я - зэк, а не политик…" - эту фразу в течение всего разговора Климов повторял несколько раз, словно пытался провести четкую разделительную линию между жизнью прошлой и настоящей. Впрочем, надпись на левом предплечье заключенного говорила о том, что связь с прошлой деятельностью прервана не окончательно. "Председатель совета отряда". Как пояснил Андрей, в зоне он в основном занимается общественной работой, улаживает конфликты между заключенными.

- Андрей, как вам удалось так хорошо приспособиться к жизни в зоне?

- Просто. Для меня зэки делятся на две категории: на тех, с кем я желаю разговаривать, и на тех, с кем не желаю. Первые - это люди с интеллектом. Вторые - без него. Пусть даже человек ко мне плохо относится, но если он разумный, тогда с ним можно найти общий язык. А вот с безголовыми договориться сложнее. Но, вообще, в зону в основном попадают по глупости, из-за недостатка ума.

- А вы?

- А я как раз попал сюда из-за его избытка. Если бы был как все, не лез бы на рожон, тогда бы и не сидел здесь.

- Чем занимаетесь в свободное время?

- В первую очередь пишу письма: у меня очень большая корреспонденция. Я никогда не писал столько писем - в среднем по пять штук в день. Больше всех пишут, конечно же, мама, жена, сын, журналисты и еще друг Костя, с которым я сидел в СИЗО. Когда не пишу письма, то играю в волейбол, настольный теннис, занимаюсь спортом, смотрю телевизор, читаю книги. А вот новостей не смотрю и белорусских газет не читаю.

- Не хотите быть в курсе происходящего в стране?

- А зачем? Понимаете, для меня Беларусь ассоциируется с безнадежно больным ребенком: и помочь ничем нельзя, и смотреть больно, как он мучается. Поэтому и новостей не смотрю, у меня к ним неприязнь.

- Недавно ваша жена собирала деньги для возмещения ущерба, который, как следует из постановления суда, вы нанесли. Почему вы были против этой акции? Не хотите на свободу?

- Знаете, не хочу. Для меня зона - это своеобразный пионерский лагерь. Здесь лучше, чем на свободе, больше порядка. Это первое. Второе. Присутствовал и чисто эмоциональный момент. У меня глубокое отвращение к тому суду, который надо мной состоялся, и к его приговору. Такое ощущение, будто меня вывели на площадь Независимости, раздели догола, обмазали дерьмом, привязали к позорному столбу и выставили на всеобщее обозрение. Поэтому возместить так называемый ущерб значило для меня признать этот суд. Вообще же, если я и пойду на свободу, то лишь в силу необходимости, но не по своему желанию.

- И что это за необходимость?

- У меня есть обязательства перед семьей, я нужен своим коллегам по партии и Верховному Совету - вот это и есть необходимость, которая еще заставляет меня желать свободы. Не будь этой необходимости, внешний мир в его нынешнем виде меня бы не прельщал.

- И все же вам, наверное, чего-то хочется, что было на свободе и чего вы лишены в "зоне"?

- Хочется выпить залпом стакан водки. Знаете, на воле я был непьющим человеком, но здесь впервые ощутил потребность иногда осушить стакан водки, почувствовать, как она теплом разливается по телу. Еще хочу обнять жену и детей, потому что те свидания, которые предоставляются в зоне, не дают ощущения реальности: они очень редки и очень быстро проходят, как хороший сон. Еще хочу полежать на траве в лесу или в поле, чтобы видеть деревья. Хочу увидеть горизонт, чтобы был восход солнца. Здесь же высокие заборы, а окна выходят во двор. Хочу пройтись по городу, послушать его шум. Хочу сходить по грибы, чтобы было раннее пасмурное утро. Вообще, только здесь начинаешь понимать, в чем прелесть леса. Иногда хочется просто услышать шум ручья.

- Вы сформулировали для себя причину, по которой оказались здесь?

- Моя посадка была не чем иным, как акцией устрашения. Удалась ли она? Знаете, когда на меня надели наручники, было очень страшно. У меня даже коленки подогнулись. Это был жестокий удар. Тем более жестокий, когда считаешь себя невиновным. Однако затем я понял, что страх нельзя аккумулировать. Примерно через полгода я пришел в себя. Просто осознал, что буду сидеть, что здесь ничего уже нельзя изменить и, значит, надо привыкать к новой жизни. Это оказалось не так уж сложно. Человек к любым условиям может привыкнуть. А вообще, зону я не забуду, как и приговор суда. Но больше у меня ни перед первым, ни перед вторым страха не будет. Поэтому я считаю, что в отношении меня акция устрашения не удалась. Она лишь закалила меня, сделала более стойким и умудренным жизненным опытом.