Три счастливых дня :: Хартыя'97 :: Навiны

Всю неделю мы дружно хохотали, наблюдая по телевизору за неуклюжими попытками руководства страны отстоять суверенитет Беларуси и прочие прелести демократии. Любимое занятие журналистов БТ — опросы людей на улицах — преподносило нам совсем другой белорусский народ, ни капельки не похожий на тот, что несколько лет подряд кричал о желании немедленно объединиться. Теперь этот народ кричал: делайте что хотите, только дайте нам нашу независимость, не сдавайте нас имперской России. Потом лидеры утешали: не волнуйтесь, граждане, мы вас злобным русским медведям на съедение не отдадим ни под каким соусом. За всей этой суетой мы совершенно забыли об очередной годовщине тех трех дней, которые потрясли мир так, как он сотрясался до того разве что в семнадцатом, а после — разве что 11 сентября прошлого года. Я имею в виду 19 августа. И 20-е, и 21-е тоже.

А между тем независимость была нам гарантирована именно в те дни, хотя не мы защищали Белый дом, не нас давили танками, не мы рукоплескали среброволосому Ельцину. Правда, это даже не Ельцин подарил нам свободу, а скорее те три погибших мальчика. Но мы в то время были к ней уже готовы. Одежка КПСС затрещала по швам, и впору оказался свободный, не сковывающий движений балахон демократии. Мы так привыкли за перестроечные годы наслаждаться каждым новым подарком — журналом «Огонек», романом «Дети Арбата», съездом народных депутатов, первыми демократическими выборами, — что вряд ли смогли бы поверить в то, что коммунизм может вернуться. Депутат первого демократически избранного Верховного Совета Валентин Голубев рассказывал, что когда он 19 августа 1991 года ехал в троллейбусе на работу, то пассажиры перешептывались: «Вон Голубев едет, значит, все нормально». Если депутат спокойно едет в троллейбусе, если никого не арестовывают, если не чеканят шаг войска на улицах и не грохочут танки по мостовым — значит, все в порядке. Нам ничто не угрожает, и товарищ Янаев из телевизора не дотянется своими трясущимися пальцами до наших беззащитных шей. Процесс, который, по словам Горбачева, пошел, к 1991 году дошел до той черты, когда назад уже слишком далеко возвращаться, и никакая «нуль-транспортировка» не вернет в прошлое.

Ликовала КПБ во главе с Ефрем Евсеичем Соколовым, покрывался багровыми пятнами Николай Дементей, народ по всем имеющимся в городе факсам получал из Москвы листовки ельцинского штаба, задвинутые в шкаф радиоприемники срочно извлекались оттуда и настраивались на почти забытые «Голос Америки» и Би-би-си, журналисты жаждали пресс-конференций. Хитроумный Дементей тогда отправил отвечать на вопросы вице-спикера Василия Шолодонова: дескать, ты юрист, ты и объясняйся с прессой. Правда, Шолодонов был в отпуске и, кажется, не успел посмотреть телевизор перед выходом из дома, потому что, казалось, он вообще не знает, что произошло в стране. Во всяком случае, на вопросы журналистов: «Как вы оцениваете то, что происходит в Москве?» — он бодро отвечал, что все будет по закону. И до сих пор непонятно, имел он в виду путч или собственно перестройку...

Танки отгремели по московским улицам, костры отгорели у Белого дома, указ о приостановлении деятельности КПСС был подписан под прицелами многочисленных телекамер, наша Декларация о независимости получила конституционный статус, а Николай Дементей уступил кресло спикера прогрессисту Станиславу Шушкевичу. Мы обрели свободу, даже не успев за нее побороться. Лозунг «берите суверенитета, сколько сможете унести» материализовался. Многие после путча жалели, что в Минске в те дни не было танков — светлый миг борьбы прошел стороной, как ураган. Потом, кстати, мы пытались реализовать свое право на борьбу за свободу — в ноябре 1996-го. Но тогда нас предали те, кто обязан был, подобно Ельцину, стоять вместе с нами на площади всю ночь и произносить речи хоть с броневика, хоть с ленинского постамента. Впрочем, речь сейчас не о них, а о тех трех днях, о которых никто до сих пор не сказал, что они были страшными. Все говорят: «Это было хорошее время». Конечно, хорошее — со счастливым финалом и упакованной в подарочный конверт свободой для нас.

На что же мы ее, черт возьми, потратили?