Лёс даслаў мне «падаруначак» :: Хартыя'97 :: Навiны

Рыхтуючыся да пасадкі на Акрэсьціна, вырашыла весьці дзёньнік, каб не ўпусьціць шанец захаваць падзеі й успаміны пра людзей, зь якімі давядзецца сутыкнуцца. Унікальны досьвед падштурхоўвае да развагаў пра адваротны ход беларускай гісторыі, спосабах пераадоленьня дэградацыі й падзеньня.

13 марта

Суд Советского района ополчился на меня. Надеялась на штраф или 10 суток, максимум что возможно за мое «преступление». Судья Козодоев дал 15 суток. Вероятно, за особые заслуги. Андрей Санников сказал, что Лукашенко видимо читал мои статьи и теперь решил отыграться. Народ, сидевший в кабинете у судьи при оглашении приговора, не ожидал такого и с сочувствием глядел на меня. Во время чтения приговора я поняла, к чему все идет и внутренне собралась, чтобы не выдать разочарования. Вышла спокойно из кабинета и только увидела раскрасневшееся лицо дочери Светланы. Ребенок был растерян от приговора суда – целых 15 суток. Мы с ней заодно и прекрасно понимаем друг друга. Каждая из нас нормально перенесет эти две недели жизни порознь и неудобства, связанные с моим арестом. Главная забота для нас – бабушка и дедушка. Как они все это переживут? Как они сумеют свыкнуться с мыслью, что дочь сидит на Окрестина и вызвала гнев у известного деятеля?

После суда завезли нас четверых «политических» - Андрея Санникова, Дмитрия Бондаренко, Леонида Малахова и меня – в Советский РУВД. Завели в «обезьянник», помещение для задержанных и забрали пакеты с вещами. Дежурный милиционер повозмущался, что у меня три пакета, мол, больше трех килограммов нельзя. Но за меня вступились ребята, и он отступил. Рядом со мной сидел сильно выпивший мужчина, огромной комплекции, говоривший по-украински. Сидел смирно, только время от времени пытался вставать, но его возвращали назад находящиеся рядом вооруженные автоматами милиционеры. Они сновали по своим делам, не делая для нас никакого исключения, мы были для них просто задержанными, только с митинга.

Потом нас повели наверх сниматься. Ребят засняли на видео. Мне не потребовалось позировать, поскольку накануне снимали, и в компьютере нашли вчерашние кадры. Снова повели в «обезьянник» - сняли отпечатки пальцев и поместили в маленькие камеры. Ребят отдельно, меня к двум женщинам, задержанным за хулиганство. Одна из них – очень симпатичная и словохотливая – сказала, что ее подозревают в ограблении киоска. Рассказывая свою историю, резко переходила от страданий к самым приятным эмоциям - ожидаемого рождения племянницы и общения с любимой кошкой, которая периодически приносит элитных котят. Мы так понравились друг другу, что надеялись оказаться в одной камере. Но через час расстались.

Нас, «политических», посадили в милицейский «рафик» и повезли в спецприемник на Окрестина. Встретили там спокойно, без оскорблений и хамства, ознакомили с правилами внутреннего распорядка, проверили вещи. И меня повели в камеру первую. В камере никого не было, и я даже обрадовалась. Одиночество лучше, чем толпа народа и связанная с ней духота и теснота. Шестнадцатиметровая камера была поменьше, чем та, где я была два года назад. Но она оказалась относительно чистой и не вонючей. По-новому отделан туалет, загороженный полутораметровой стенкой от остального пространства. Вода для питья и туалета течет уже из двух разных кранов. Поставлен умывальник. В таких условиях можно чувствовать себя человеком.

Через пять минут привели худенькую женщину лет сорока. Мы быстро познакомились, рассказали свои истории и довольные друг другом уснули. Но наш «рай» длился недолго. Из соседнего изолятора привели к нам, мягко говоря, возбужденную женщину. Она долго и громко говорила, перемежая речь нецензурными словами. Мы страдали от потерянного сна, но мало-помалу успокоили ее. Моя соседка уснула, а я все продолжала работать психотерапевтом для истерзанной женщины. Только под утро удалось уснуть. Жесткий настил, конечно, неудобен, но его можно пережить, чего не скажешь о криках и причитаниях.

Утром мои бывалые компаньонки, не раз сидевшие в СИЗО, профессионально взялись за уборку камеры. Подмели пол, смахнули веником пыль со стен, протерли мокрой тряпкой окно, настил, на котором лежим, пол, умывальник и туалет. Открыли форточку, и камера преобразилась. Воздух стал другим, несмотря на то, что мои компаньонки довольно активно курили. Мне, некурящей, запах дыма, а тем более дешевых сигарет, никак не украшал жизнь. Но ничего не сделаешь, приходится терпеть, не тратя нервов.

На завтрак дежурные, такие же заключенные, принесли по миске овсяной каши и кружке чая. Добавили к ним лакомств из моей передачи и нормально поели, почти как в кафе, только в камере, рядом с парашей. После завтрака мою худенькую соседку выпустили – дома трое детей и муж-инвалид. Остались мы вдвоем с неспокойной женщиной, больной с детства. Ее девятимесячную уронили с кровати. На всю жизнь остались проблемы с головой и психикой. Стало немного тревожно, но она успокоилась, как только я начала вслух читать рассказы Бунина.

14 марта

Вторая ночь не была лучше первой. С вечера беспокойная женщина уснула, и я тоже смогла вздремнуть. Но «счастье» было так недолгим. До утра она, лишенная сигарет и мучимая обычным ночным возбуждением, не переставала громко говорить, кричать и метаться по камере. Просила-умоляла ее успокоится, но все было без толку. Под утро, несмотря на ее крик, я все-таки уснула. Вероятно, человек ко всему может адаптироваться и даже спать при свете под аккомпанемент сумасшедшей какофонии.

За один день и две ночи столько услышала ненормативной лексики – матерных слов, оборотов, несущих совершенно новый смысл другого мира, мира которым живут некоторые сельские и городские жители, правда, опустившиеся, не догоняющие жизнь и не пытающиеся в ней разобраться. Мира тех людей, для которых важно только поесть, поспать, удовлетворить сексуальную потребность, внушить другим страх и отбиться от реальной или воображаемой агрессии.

Тема отношений с «ментами» - отдельная и не менее важная для моей соседки, чем тема любовных страстей. Абсолютное неприятие и враждебность к правоохранительным органам. В каждом видит врага, негодяя, взяточника и вора. Отношения полярны и черно-белы. Они – это они, причем покрыты только черной краской, мы – это мы, и на нас ни единого пятнышка.

Разговор и причитания соседки имеют четкий алгоритм, как хорошо заезженная дорога в дремучем лесу. Любимые темы – «менты», преследования, прослушки, мужчины-партнеры, семья и сын. Как только она начинает говорить о них, эмоции, голос, моторика возрастают до таких пределов, что соседние камеры и даже дежурные не выдерживают. Но если затрагиваешь другие темы, например, как она делает котлеты, как выглядят родные места, сознание соскакивает с проторенных психо-шизофренических дорог, и она начинает рассуждать очень здраво. Заметив такую ее слабость, я стала беззастенчиво использовать прием увода в сторону от проторенных дорог. Особенно это удается утром и днем, но никак не действует ночью. Главное, что она хорошо ко мне относится, не распространяя пока свою вселенскую ненависть на меня. Что-то ее сдерживает, либо мои сигареты и колбаса, либо у нее, как у каждого человека, что-то должно оставаться за душой, какое-то человеколюбие. Понимая это, я даже перестала бояться ее поведения и того, что у нее есть сломанные маникюрные ножнички и два гвоздя, найденные в камере.

Сегодня 16 марта. Во Дворце «Сукно» проходит съезд интеллигенции. Очень нужное событие для страны, оказавшейся в тупике и мучительно ищущей выхода. Эта многострадальная земля рождала талантливых людей – книгопечатников, художников, музыкантов, поэтов и ученых. Но как только звезды восходили, скрывались за горизонтом – на Востоке или на Западе, обогащая русскую или польскую культуру. Лишь в биографии оставалась строка о месте рождения – Беларусь и на всю жизнь тоска по Родине.

Неужели снова этот путь звезд повторится? Быков и Алексиевич в Европе, лучшие ученые в Америке, талантливые бизнесмены и менеджеры в |Москве. Значит те, кто остался дома и не уехал, должны сказать свое слово. Их час настал.

Наверняка во Дворце «Сукно» будут произнесены блестящие речи о том, что наболело и где искать выход. Мне после трех дней общения с несчастной женщиной, прошедшей тяжелую жизнь, отсидевшей два года в тюрьме, надломленную психически, приоткрылась такая завеса нашего убожества, что хочется криком кричать о спасении пропадающих от пьянства и безысходности людей.

Но кричать не нужно. Надо крепко подумать, что их сломало и как можно поставить на путь истинный. Умные, самостоятельные люди сами все понимают и не нуждаются в наставлениях. Но таких в любом обществе меньшинство. Остальные требуют ухода и культурного содействия.

В эпоху перелома, которую мы переживаем, это становится особенно важным. Обыватель - и в городе, и в деревне – потерял старые ориентиры и не обрел новых. В советское время для него все было понятно. Государство в лице партии - главный управляющий, настолько могущественный, что даже заменил Бога. Человек - безропотный исполнитель, послушная овца, мелкий винтик. Мир четко делился на верховную власть и никчемного человека. Эти две крайности определяли тип социального движения. Карьера считалась тем успешнее, чем выше взбирался человек по государственной лестнице. При этом никакого значения не имело, сколько моральных заповедей он переступал. Женитьба была удачной, если удавалось «заарканить» дочь крупного партийного руководителя, а потом, не любя ее, с помощью тестя пересаживаться из одного руководящего кресла в другое. Послушание и встроенность в систему стабильно стимулировались, люди привыкли к определенным правилам, сложились традиции показной и теневой советской культуры. Каждый нормальный человек четко понимал алгоритм социума, предусматривал дальнейшие шаги и планировал, хоть и очень обделенное, будущее. Будущее, как у всех, с квартирой через десять лет стояния в очереди, с югославскими сапогами, выброшенными в магазин под праздник, со сторублевой пенсией.

И вдруг этот налаженный механизм остановился. Перестали поступать нефтедоллары, инвестиции и даже хлеб в магазины. Исчезла партия, заменявшая отца, сына и святого духа. Некому стало подчиняться. Люди оказались в одиночестве, наедине с катастрофической ситуацией и со своими проблемами. Как теперь жить? Как делать карьеру? На ком жениться? Кого топтать и кого восхвалять?

И вновь, как не раз случалось в истории, массы не захотели свободы, испугались ответственности, ушли от собственного выбора и подчинились стадным инстинктам. Сгрудились возле нового пастуха и вручили ему свои судьбы. Эйфория длилась недолго. Через девять лет обнаружилось, что слепых ведет слепой. Однако подпускать образованную элиту к массе он не собирается, позволяя интеллектуалам только разговаривать друг с другом, что сегодня и происходит во Дворце «Сукно». Наверняка там говорят, как достучаться до народа, как его увлечь, как развеять губительные иллюзии.

Мне кажется необходимо избавится от убеждения, что народные массы жаждут свободы. Большинство хочет подчиняться, и это надо им позволить делать. Подчиняться Богу, но не партии. Подчиняться закону, но не очередному вождю. Подчиняться моральным заповедям, но не нормам бандитского мира. Подчиняться цивилизованному предпринимателю, но не директору государственного предприятия, рисующего фиктивные показатели. Не стоит людей пугать свободой, а поскорее поставить рамки новой жизни, леса нового социального здания. В разрушенном здании, среди зарослей дремучего леса любой народ может опуститься до варварского состояния и одичать.

Призывы к свободе, разносящиеся со времен перестройки, превратно поняты в нашем обществе. Свобода воспринята как анархия и беззаконие, как призыв к крушению вечных моральных заповедей – не убий, не укради, не возлюби жену ближнего. Примитивное понимание свободы нанесло удар по либеральным ценностям и демократической политике.

Придется снова обращаться к людям с более четкими представлениями о свободе и демократии. Придется снова пересмотреть желание обывателей на самостоятельный выбор. И только после этого предложить уместный проект нового социального здания, без телячьих восторгов либералов и без консервативных подходов государственников, рассчитывая на интересы элиты и обывателей.

Соответственно проект окажется двухслойным, как пирог из двух коржей. Один слой рассчитан на элиту – интеллектуалов, бизнесменов и менеджеров. Другой на тех, кто ведом жизнью и с готовностью плывет по течению. Для элиты надо представить проект нового здания со всей технической документацией. Она этим интересуется, отвечая за прочность конструкции и результаты строительства. Для обывателей, вселяющихся в дом, достаточно четко нарисовать план квартир и назвать их цену.

В проекте потребуется более конкретно обрисовать культурный контур. Вероятно, именно этого больше всего не хватало в начале 90-х годов в Беларуси, когда страна оказалась на распутье. Следует любым образом сохранить культурную связь с народом, диалог с ним на том языке, который ему понятен, на тех образах, которыми он оперирует. Ни в коем случае никакими романтическими помыслами не прервать этот интимный разговор элиты с народом. Придется учитывать и прошлые советские традиции, и новый глобальный аспект, не загоняя разговор в нишу национального фольклора. Придется отвечать на те вопросы, которые беспокоят и отставного офицера, и выпускника университета, и селянина с Полесья. В результате культурный контур проекта станет многоплановым и разнообразным, не вызывая раздражения тех, к кому не обратились.

Язык в Беларуси, пытающейся оторваться от России, играет политическую роль Этот аспект культурного диалога, вероятно, был переоценен. Стремились к ускоренной белорусизации, чтобы уйти из-под влияния России. Но потеряли взаимопонимание с собственным народом, в городах говорящем по-русски. Ударило с неожиданной стороны. С народом заговорил другой вещатель, примитивный, убогий, жуликоватый, заведший людей в тупик и сегодня продающий страну за право управлять ею.

18 марта

Вчера был пятый день моего заключения. Наконец спала целую ночь и была так счастлива. После завтрака пришел дежурный милиционер и сказал, чтобы собирались в душ. Мы с соседкой быстро собрались и вышли в коридор. Не прошли и десяти шагов, как стали задыхаться от вони. Впереди нас что-то шло непонятное, от чего исходило зловоние. Медленными шагами, ступая босыми ногами по полу, шлепала женщина-бомж неопределенного возраста. Мы запросились обратно в камеру, страшно было оказаться с нею под одним душем. Но вернуться обратно милиционер не разрешил.

В душе мы быстро разделись и стали под воду, так чтобы помыться сначала, а потом пустить ее. Женщина-бомж сняла грязную одежду, которая колом стояла от пота и нечистот и обнажила тело, которое сохранило следы былой красоты. Тонкая талия при невысоком росте, крепкие ноги при общей худобе. Кожа вся на ней была темно-коричневая, как после загара. Но это был не загар, а следы одичания. Зловоние исходило от ее ног, покрытых каким-то невероятно разросшимся грибком, кровоточащим и гноящимся. Если фигура этой 47-летней женщины еще несла отпечаток прежней красоты, то голова представляла страшное зрелище. Это было лицо истощенной старухи с плаксивым детским выражением. Голова, кем-то неумело подстриженная, напоминала гребень панка. Но этот гребень представлял сплошной колтун, кишащий вшами. Соседка из ее камеры, молодая женщина, мужественно согласилась состричь этот гребень. Стоящая рядом фельдшер не смогла взяться за ножницы.

Вид этой бомжихи заставил подумать о молоденьких беспечных девушках, легко порхающих с цветка на цветок, продающих свое тело и тратящих жизнь на телесные утехи. Ничего просто так не проходит. Человек не животное. Бесконечная смена партнеров сначала ведет к бессоннице и нервным срывам, потом к пьянству и потере личности. И человек становится животным. Чаще всего такая судьба уготована слабым или утонченным натурам. Когда я увидела эту женщину-бомжа, обнаженную, склонившую голову для стрижки, хотела чтобы ее фигуру, запечатленную на фото или на картине, увидели девушки, избравшие путь древней профессии. Но только четыре женщины, трое заключенных и фельдшер, смотрели на нее и обсуждали тему деградации человека, забыв о запахе, исходящем от ее ног, о вшах, ползающих по ее голове. Было жаль ее, когда-то молодую, наверное, красивую и так бездумно растратившую свою жизнь.

19 марта

Вчера вечером привели двух женщин в камеру. Одну задержали дома. Повздорила с престарелой матерью, и та вызвала милицию. Вторая женщина, совсем молодая, накричала на милиционеров за то, что они убили ее собаку. За оскорбления она получила трое суток.

В камере стало уже по-другому. Все курят, кроме меня. Поэтому потребовала дымить только в форточку. Новенькие без разговора подчиняются, а старенькая соседка кочевряжится, но все-таки нехотя подходит к окну и там дымит. Вечером покормила новых соседок, и они уснули. Мне также удалось поспать, хотя боялась, что растревожившись, не сомкну глаз. Самое главное было чем накрыться. Сестра передала мамину куртку, и этой курткой я накрылась, чувствуя мамино тепло.

Утром обнаружила перемену в наших отношениях. Старенькая соседка по зоновской привычке решила верховодить в камере и старалась показать новеньким, что я у нее под пятой. Пришлось аккуратно ей намекнуть, что возиться с ней как с ребенком не собираюсь. Она моментально все поняла, хоть и прикидывается сумасшедшей.

У меня теперь есть возможность сравнить двух женщин, прошедших через длительные тюремные сроки. Новенькая отсидела шесть лет в Гомельской тюрьме. Но под дурочку не «косит», делает взвешенные оценки, не представляет мир черно-белым и не матерится через каждое слово. Спокойно и убедительно отстаивает свою точку зрения, достойно останавливает ребячливо-дурашливую компаньонку, высказывает вполне здравые мысли. Запомнила, как она сразу войдя в камеру и увидев обложенный белым кафелем туалет, добрым словом вспомнила Валерия Щукина, благодаря которому здесь навели относительный порядок.

20 марта

Сегодня пошел восьмой день моего заключения, еще осталось почти столько же. В принципе можно выдержать и больше. Очень не хватает прогулок. Почему нельзя выводить пятнадцатисуточников на свежий воздух, на прогулку, не понимаю? Мешает дым в камере. Хоть и курят соседки в окно, все равно дым остается внутри. Ночью одна из них курит постоянно и не открывает форточку. Сегодня заметила у себя круги под глазами. Это после сна в прокуренной камере. Зеркала нет, увидела лицо в кружке чая. Но больше всего нас, троих, достала четвертая. Уже не знаю, как ее называть – дурочкой, избалованной нахалкой. Скорее подходит определение Шариков в юбке, которая все понимает, но требуя постоянно к себе внимания – и от нас, и от персонала.

За семь суток общения с ней стало понятно, что никакая она не сумасшедшая. Просто научилась прикидываться и использовать это прикрытие в свою пользу. Но как только чувствует, что кто-то идет ей навстречу, начинает эксплуатировать жертву, которая должна выслушивать ее бред, перемежающийся с матом, звать для нее персонал, одевать на нее теплые вещи и кормить.

Несомненно она типичный продукт советской эпохи, когда наглый маргинал отталкивал от корыта других и хлебал больше всех, испытывая от этого «кайф». Десять лет после Советов маргинала не изменили, а только побудили к еще большему озверению. Приличные люди не хотят с таким типом связываться, да и недосуг, надо самим как-то выживать. Вот и наступило раздолье для хама, что хочу, то и ворочу, кого хочу, того и оскорбляю, бью и унижаю.

Нашему терпению в камере пришел конец. Мы договорились не разговаривать с нарушительницей спокойствия. Боже, как стало хорошо! Она поняла, что мы против нее. И замолчала, прижавшись к стене. Значит и против хама есть оружие – заговор молчания, совместные действия, солидарность. Только всем надо повернуться спиной к наглецу и оставить его наедине с собой. Этот камерный опыт имеет не только локальный, но и глобальный смысл.

21 марта

Наступил девятый день, которого я очень ждала. Сегодня должны выпустить чокнутую соседку, с которой мы остались вдвоем. А ее все не отпускают. И она кричит, не переставая уже который час. Проклинает милицию. Начала проклинать меня. Это уже задевает. Что только не вспоминает и чем только не угрожает! И меня взорвать, и ребенка тронуть. Но больше всего ее задело то, что я читаю книги и пишу, что меня не забывают и каждый день приносят газетные передачи. Шариковская природа проявляется во всей красе. Предельная агрессивность, вселенская зависть ко всем образованным. Это даже не животное чувство. Животные на такие подлые укусы не способны. Даже змеи жалять, если их задевают. Здесь же не было никакого нападения. Сначала проявила столько сочувствия, лишь потом отгородилась от общения. Но никакой невежливости, а тем более агрессивности. Тем не менее это странное существо, перерождающееся в нечто, показало свою мерзопакостную натуру.

Понимаю, что это не единственный экземпляр. И очень не завидую дежурным спецприемника, имеющим «счастье» общаться с таким типом.

Моя другая соседка, ушедшая вчера вечером домой, удивлялась, как чокнутая прошла зону. Долго с ней ужиться никто не способен. И скорее всего она была не раз бита своими товарками. Может быть только это средство действует на нее, не знаю? Твердо понимаю, что подобные типы прежде всего нуждаются в изолированном лечении. И если оно дает хороший результат, то можно адаптировать их в общество.

Неприятно оказаться в такой кампании. Но, с другой стороны, не зная, что такое плохо, не узнаешь, что такое хорошо. Как я буду счастлива, избавившись от такого общения. Как ценны будут для меня все нормальные люди, разговоры с ними, улыбки, положительная энергетика. Значит, надо выдержать это испытание. Судьба послала мне такой «подарочек» и надо не отравиться, не задохнуться, не переломиться и по-новому взглянуть на привычную жизнь, которая чаще всего не ценится и которую надо ценить.

23 марта

Уже немного устала. И главным фактором является психологический. Со своей старой соседкой научилась ладить, поскольку остались вдвоем и опереться не на кого. Создание коалиций, авторитет большинства, солидарные действия уже не применимы. Пришлось притворяться, идти на уступки и мало-помалу жизнь наладилась. Более того, после довольно жесткого воспитательного периода, она поняла пределы каприз и стала даже покладистой. Но недолго продолжалось наше спокойствие. В камеру привели новую женщину, которая с первой же минуты заявила о своих правах и отказалась курить в форточку. И настояла на том, чтобы закрыть ее вообще, лишив нас свежего воздуха и днем, и ночью. Возникла напряженная психологическая атмосфера. Ночью заснула только под утро, новенькая очень сильно храпела. Не помогли даже две таблетки витамина «В», действующие обычно как снотворное. Надеюсь, что она долго здесь не задержится. Через день ее заберут на суд.

Переживать такие неприятности помогает поддержка извне. В газетах, приносимых каждый день, что-то пишут о нас. С радостью зарываюсь в газеты и читаю до одурения.

24 марта

Отношения в камере меняются как на войне. То позиционное спокойствие, то наступательные действия. С новенькой я уже поладила, она стала меньше курить, а я смирилась с сигаретным дымом. Но старенькая соседка настолько непредсказуема, что выработать какую-то определенную тактику невозможно. То она стелется ради сигарет, то взрывается и все крушит вокруг, изнывая от злобы и отсутствия курева. Открыто ей сказала, что у нее нет рефлекса торможения ни при позитивных, ни про негативных эмоциях. Она ответила, что произошло это после того, как родной папаша шесть раз ее душил. Другая соседка без церемоний вставила: «Почему же он тебя не задушил?» Такое обращение, вероятно, для нее не в новинку, а лишь служит сдерживающим фактором. С помощью новенькой, бывалой зековки, я поняла, как обращаться с такими типами. Близко к себе не подпускать, держать на расстоянии, стимулировать за хорошее поведение и наказывать за плохое. Не делать интеллигентских ошибок, подобно моим, когда я отдавала ей по целой пачке сигарет, полностью таким образом развязывая ей руки. Меня по-прежнему не берут на подсобные работы, хотя прошусь. Отношение дежурных милиционеров доброжелательное. Уважают за то, ничего не прошу и не жалуюсь на беспокойную соседку. Открыто выражают сочувствие таким соседством. Приятно, что некоторые маленькие просьбы удовлетворяются, например в камеру приносят горячую воду. Полведра горячей воды достаточно, чтобы, стоя над туалетом, полностью помыться.

В тесном пространстве камеры все маленькие блага становятся невероятно приятными, а все мелкие неприятности - непереносимыми. Здесь все стороны жизни приобретают больше смысла и более ярко высвечиваются.

25 марта

Уже привыкла. Стала спать при любых условиях. Не мешает ни крик, ни стенания моей беспокойной соседки. Греет ожидание завтрака и обеда, звуки расставляемых у камер мисок и кружек. Питание вполне сносное. Все-таки здесь тюрьма. Ни разу не заболел живот. Научилась «гулять» и «принимать» солнечные ванны. Прогулка означает стояние возле форточки и вдыхание свежего воздуха. Солнечные ванны удается делать в ясные дни, когда под луч солнца размером в ладонь подставляешь лицо. Не хочется выходить из камеры серо-зеленого цвета. Для поддержания настроения и физической формы занимаюсь гимнастикой – до завтрака, до обеда и вечером. Никогда столько не нагружала мышцы, даже добилась большей растяжки ног. Слава Богу, в камере не было больше четырех человек, и я никому не мешала со своей гимнастикой. Время от времени моя постоянная соседка успокаивается и драит камеру. Поэтому у нас почти нет специфического запаха, более того, когда никого другого нет, свежий воздух постоянно идет из открытой форточки. Вспоминаю слова Андрея Климова: «Любой мужчина может спокойно отсидеть пятнадцать суток». Отсидев уже тринадцать суток, тоже самое могу сказать и я: женщина не слабее и способна без ущерба отсидеть такой срок.

26 марта

Ночью привели новенькую, восемнадцатилетнюю девушку из «Зубра». Накрыли ее теплой одеждой и она уснула. Утром разговорились. Забрали ее на площади Якуба Коласа вместе с другими демонстрантами. Ни тени волнений и беспокойства на лице. Достойная спокойная девушка, не похожая на сверстниц, занятых только нарядами и мальчиками. Говорит по-белорусски. На байке портрет Че Гевары, а под ним значок «Зубра». Его она собирается повесить сверху, когда будут судить. После завтрака ее забрали на суд. Выходя из камеры, сказала только два слова «Жыве Беларусь!» Без рисовки и пафоса, а по внутреннему убеждению. Красивая молодежь. Есть кому отстаивать высокие идеалы в стране.

Людмила Грязнова являлась одним из организаторов Народного марша «За лучшую жизнь!», и была приговорена белорусским судом к 15 суткам ареста.