Спэцпрыёмнік для беларускай дэмакратыі :: Хартыя'97 :: Навiны

«Менская вясна» наступіла 26 красавіка 1996 году, калі міліцыя і ўнутраныя войскі разагналі шэсьце «Чарнобыльскі шлях». Жыхары раёну праспэкту Скарыны (галоўнай вуліцы Менску) упершыню ўзрушана ахнулі, калі пабачылі з вокнаў мянтоўскую расправу. Ці бойню. Зараз звыкліся. І кожную дэманстрацыю суправаджаюць прыліплыя да вокнаў разявы: «Цікава, мачыць будуць тут ці дадуць для прыстойнасьці прайсьці да суседняга кварталу?» Сёлета разявам – шчасьце: «мочаць» адразу ж. На праспэкце. Не заводзяць ў глухія завулкі і не хапаюць «у мех», як гэта бывала раней. Акрамя зявак заўсёды зь нецярпеньнем чакаюць акцыяў пратэсту менскія бамжы і хуліганы: у гэтыя дні іх усіх, як правіла, выпускаюць з спэцпрыёмніка-разьмеркавальніка, каб вызваліць камеры для «палітычных». Так ужо супала: менавіта вясна стала сэзонам апазыцыі - 15 сакавіка – Дзень канстытуцыі (той самай, 1994 году, якую праз два гады Лукашэнка беспардонна «адэрэдактаваў»); 25 -- Дзень Волі (гадавіна абвяшчэньня Беларускай Народнай Рэспублікі ў 1918 годзе); 2 красавіка -- дзень падпісаньня дамовы аб «саюзе» Беларусі і Расеі і, нарэшце, 26 красавіка -- «Чарнобыльскі шлях». Сёлета, праўда, усё пачалося яшчэ 12 сакавіка – з дэманстрацыі «За лепшае жыцьцё!».

В отличие от прочих акций протеста марш «За лучшую жизнь!» не выдвигал никаких политических лозунгов. Только требование повышения зарплат и пенсий в связи с резким подорожанием коммунальных услуг. Разгонять демонстрацию под социальными лозунгами — такого прежде не бывало даже в Беларуси...

Во время мартовских демонстраций задержаны 70 человек. 26 из них арестованы на 15 суток. В том числе женщина. Доцент-экономист Людмила Грязнова, мать несовершеннолетней дочери. Это — тоже впервые. Раньше женщины, тем более матери-одиночки, отделывались штрафами. К интеллигентнейшей Людмиле Грязновой в камеру посадили душевнобольную, которая по ночам распевала на весь «бомжатник»…

Этот наш знаменитый «бомжатник» — минский спецприемник — сам по себе можно (с позиций цивилизованного мира) оценить как пытку. В обычных тюрьмах хотя бы нары с матрацами существуют. У нас — голые доски, температура в камерах не выше 7 градусов, никаких прогулок. В случае с маршем 12 марта все это выглядело вообще откровенным издевательством. Ах, лучшей жизни захотелось? Ну так после двух недель в карцере вам любая жизнь медом покажется…

А в мужскую камеру к организаторам марша подсадили товарища (с «диагнозом»: «пьяный дебош»), который ужас до чего настырно расспрашивал: «Какие акции протеста вы планируете в будущем? Где вы берете деньги на листовки? Помогают ли вам западные фонды? Каковы размеры грантов?» А потом в общем разговоре парниша и вовсе выдал: «Как-то один наш дознаватель…» В общем, явка была провалена, и «дебошира» быстро увели, так и не выяснив, откуда берутся деньги на листовки.

И все-таки вертухаи уважают «политических». Благодаря требованиям и жалобам белорусских оппозиционеров, которых за последние шесть лет в «бомжатнике» перебывало великое множество — от академиков и крупных чиновников до студентов, — некоторые откровенно унизительные традиции содержания изменились. Появились, к примеру… ложки. Раньше арестованные пользовались так называемыми хлебалами — ложками без черенков. И параша не была отгорожена, торчала на возвышении — сидишь, как на сцене. Теперь в камерах поставили ширмы.

В общем, как в старом анекдоте: жизнь налаживается. Еще пара-тройка лет диктатуры — глядишь, и на свежий воздух начнут выводить сидельцев.

Казалось бы, почему белорусский режим так жесток к мирным демонстрантам? Ну походили бы по улицам, покричали бы лозунги, замерзли бы да и разошлись с миром. Так нет же! ОМОН, внутренние войска, суды… Зачем? Да затем, что режим боится.

Анекдоты насчет белорусского менталитета помнят все еще с перестроечных времен. Про кнопки, подложенные на кресла депутатов Верховного Совета СССР: все в знак протеста покинули парламент, а белорус поерзал-поерзал — да и остался. Или вот такое психологическое наблюдение: белорусы, мол, способны выйти на улицу, только если в стране начнется голод, а голода не будет никогда, поскольку запасы картошки в Беларуси безграничны.

Так вот. Это все чушь собачья. Белорусы — протестный народ. В XIX веке восстания в Беларуси вспыхивали каждые 30 лет — как только вырастало новое поколение мужчин. И партизанское подполье во время Отечественной войны самым сильным было в Беларуси. Так что пусть подвинутся на краешек те, кто считает, что к нам можно прикасаться лишь носком сапога или ментовской дубинкой. Дубинка — дура. И те, кто считает белорусский народ мямлями, — тоже дураки.

Конечно, спорный вопрос, стоит ли вообще выходить на улицы. Зачем подставляться под омоновские башмаки, кантоваться в карцере и всей камерой закуривать, когда кто-нибудь держит путь к параше? Кому от этого легче? Разве село, души не чающее в этой власти, прозреет? Помню мамин крик в телефонной трубке: «Мне осточертело узнавать о том, что тебя задержали, по радио! Вот хватит меня кондрашка — и задумаешься, стоила ли того твоя демократия!»

Но каждый, кто выходит на улицу, уже успел сильно задуматься. И вот что получается. В других странах средства массовой информации представляют разные точки зрения. В парламентах представлены разные фракции. В Беларуси, кроме пары газет с небольшими тиражами, вся независимая пресса закрыта судебными решениями, а в парламент — к слову, не признанный в мире, — тщательно отобраны верные лукашенковцы. И выразить несогласие со свинячьей жизнью можно только во время уличных акций. Потому так популярна в Беларуси уличная демократия, хотя, возможно, москвичам она и кажется наивной спустя 12 лет после августовского путча. Но даже теперь — вряд ли бессмысленной.

Может, самая главная особенность нынешней «Минской весны» — выход на улицы поколения сорокалетних. Еще недавно уличный протест был делом молодежи, одержимой идеалами баррикад, — не успели нахлебаться революции в перестройку, — и стариков, которым нечего терять. Этой весной — во всяком случае, на марш «За лучшую жизнь!» — наконец вышли те самые сорокалетние, которым как раз таки есть что терять. Надоело кухонное диссидентство, честь и благородство в семейном масштабе. Поняли, что само — не рассосется.

Как-то я встретила на демонстрации одного «нового белоруса», владельца заправочных станций. Его кашемировое пальто явно диссонировало с «прикидами» демонстрантов (ветераны уличной борьбы давно усвоили: одежка должна быть попроще да поудобнее — на случай драки с ментами или ночевки в каталажке). «Дал бы лучше организаторам денег на листовки», — подумала я, но промолчала: зачем уничтожать порыв? Сам дотумкает со временем.

Помню, как-то по телефону пожаловалась Валерии Новодворской: народ устал, утратил активность, на митинги выходят полторы-две тысячи. Она сказала: «Везет же вам, у нас если 300 человек соберутся — уже хорошо!». На марш «За лучшую жизнь!» в марте вышли 6 тысяч. Такого не было уже давно. И максимальное наказание организаторам акции — 15 суток, хотя бывает и 5, и 10, — свидетельствует о том, что экономическая катастрофа в Беларуси пугает власть даже больше, чем политические протесты. И зверствует эта власть потому, что понимает: с экономическим кризисом ей не совладать. Особенно теперь, когда потерпел крах иракский режим и прекратятся регулярные и внушительные финансовые вливания в Беларусь от торговли оружием.

P.S. Признаюсь честно: я тоже хожу на все демонстрации. И чаще всего не беру с собой журналистское удостоверение. Ведь иду не по казенной надобности (чего писать — и так все ясно), а просто для того, чтобы своей человеческой единицей увеличить количество людей, собравшихся на площади. У нас нет сил изменить власть. У нас к тому же нет мудрости принять то, чего мы не в силах изменить. Единственное, что мы можем, — это открыто презирать власть, собираясь вместе.