Полонез на всю Европу: заметки о референдуме в Польше :: Хартыя'97 :: Навiны

Среди плакатов и листовок, усеявших Варшаву накануне референдума о вхождении Польши в Европейский Союз, мое внимание натурально привлек этот, с грозным предупреждением: "Jak to nie Unia -- to Bialorus!" Что означало: ежели не вступим в Европейский Союз, то превратимся в нынешнюю Беларусь. И, несомненно, для пущего воздействия на массы осеняла это предупреждение фигура Гитлера. Вот так пугали поляков накануне референдума. Беларусью, то есть нами, нашей жизнью пугали.

Впрочем, Беларусь уже не первый год является польской страшилкой. Ее используют и либеральные политики, и деятели культуры. Анджей Вайда как-то сказал, что если бы не сопротивление польской интеллигенции, то в стране давно бы правил свой, то есть ихний Лукашенко. Надо сказать, что белорусского правителя польская либеральная публика боится как огня. Не случайно и лидера успешно паразитирующей на лозунгах социальной демагогии "Самозащиты" Анджея Леппера в прессе прозвали "польским Лукашенко". А Леппер между тем рвется к власти, уверяя соотечественников, что ему точно известны простые и надежные пути к народному счастью. И только что прошедший референдум, и лепперовцы, и близкие к ним националисты из Лиги польских семей, и разного рода ксенофобы пытались использовать в своих целях. И нельзя сказать, что они потерпели полное поражение. Да, из имеющих право участвовать в референдуме к урнам пошли более 59 %. И этого было более чем достаточно, чтобы референдум считался состоявшимся. Но ведь 40 % не пошли голосовать. А из числа принявших участие в голосовании около 25 % высказались "против".

Да, победа несомненная. И мы поздравляем с ней тех поляков, которые сказали "да" членству Польши в Евросоюзе. Но есть уроки польского референдума, о которых не грех задуматься и нам, белорусам. Потому что они, эти уроки, в какой-то степени отвечают на вопросы, связанные с нынешней белорусской ситуацией.

Где корни страха перед Европой?

9 лет назад, в апреле 1994 г., Польша формально подала заявление о желании вступить в ЕС. Начался нелегкий период экономических и политических приготовлений страны под соответствующие европейские стандарты. На этом пути полякам пришлось немало и попотеть и покраснеть. Чего стоит только скандал, разыгравшийся осенью 1997 г., когда выяснилось, что польское производство молочных продуктов не соответствует европейским нормам. В общем, польское молоко содержало больше бактерий, чем должно быть. В Брюсселе заговорили о "грязном польском молоке", и до 1999 г. западные рынки для польских молочников были закрыты. Пришлось расстаться с этой почти социалистической уверенностью, что "все, что у нас производится, это хорошо и здорово". И вот, ворча и проклиная европейцев, которые "сами все на химии делают", поляки тем не менее переоснастили свое молочное производство.

Одновременно пошли сложнейшие переговоры о доплатах крестьянам, которые должны поплыть из финансов Евросоюза. Естественно, что "старые европейцы" в лице Франции и Германии не очень горели бухать свои денежки в низкотехнологичное польское сельское хозяйство. Быть может, с этим связана и попытка во время встречи в Ницце в декабре 2000 г. дать Польше меньше голосов в расширенном Союзе, без учета числа ее граждан. Эта дискриминация была настолько очевидной, что потом, когда все уже устроилось наилучшим образом, президент Франции Ширак попытался оправдаться, сославшись на ошибку машинистки, печатавшей важный документ. Но самый мощный удар идее расширения Союза нанесли ирландцы, отвергнув на своем референдуме (июнь 2001 г.) подписанное там соглашение. Тотчас последовавшая встреча руководителей стран Евросоюза и стран-кандидатов в Гетеборге исправила ситуацию. Были утверждены сроки конца переговоров и вступления новых десяти членов -- соответственно 2002 и 2004 гг.

Поляки упорно торгуются за свои права и привилегии в будущем Союзе, прежде всего за доступ своих граждан на западные рынки труда. Перелом наступает в марте 2002 г. -- поляки выбивают для себя наилучшие условия по сравнению с другими кандидатами. Наконец, на решающей встрече в Копенгагене (декабрь 2002 г.) премьер Лешек Миллер пытается получить сразу дополнительный миллиард евро, но получает только 108 миллионов дополнительного финансирования на укрепление (поляки говорят более предметно -- "uszczelnianie") восточной границы. А евросоюзный миллиард в наличке будет поступать в страну постепенно в течение 2005--2006 гг. при соответствующей поддержке польского бюджета.

Полемика в стране разгорелась серьезная. Выгоды несомненны. Польша становится подлинной частью Европы, ее экономики прежде всего. А это означает новые инвестиции, оживление экономической жизни и, следовательно, рост благополучия граждан. Но и страхи оживились немалые. В самой глубине их тревога: а сможем ли мы на самом деле соответствовать европейским стандартам? Не получится ли так, что богатые страны Запада попросту подомнут нас под себя, сделают нас членами Евросоюза третьей категории? Наконец, страх перед западными технологиями, западной экономической оборотистостью, западным капиталом? "Нас купят!" -- зазвучало со страниц "патриотической" прессы. "Поляки утратят свою ментальность в этом котле европейской распущенности и вседозволенности!" -- зазвучало с амвонов ряда костелов и страниц католических изданий.

И пан Ковальский (так обозначают "среднего" поляка) растерялся. Ему, разумеется, очень хотелось попользоваться "даровыми" европейскими денежками и зажить, скажем, как немецкий бауэр. Но одновременно он и испугался, что бауэр скупит его земельку, его ферму и заставит работать уже как подчиненного. И это на его, на польской земле! Для самолюбия пана Ковальского вещь невообразимая и позорная! Лучше уж и в самом деле своя коровка, своя свинка, своя лавочка. Пусть все не такое уж и передовое и доходное, как у того же немца, но ведь свое! Но на пана Ковальского стал давить его сынок Марек, студент университета. Марек стал кричать, что вот он скоро получит диплом, а в стране безработица, и что ему делать? А если Польша вступит в Евросоюз, то он, Марек, может поехать в ту же Германию или Францию. Он там устроится и будет получать приличные "пенёнжки", поскольку на Западе -- и это всем известно! -- платят очень приличную зарплату тем, кто работает.

У пана Ковальского наступило "завруцене гловы". Он решил не идти на выборы вообще. А сын Марек натурально пообещал, что обязательно пойдет и проголосует "за".

Вхождение в Евросоюз по-польски

Вот в таком раздрае Польша подошла к решающим дням 7 и 8 июня, на которые был назначен референдум. Телевидение и газеты вели постоянные дебаты. Социологические опросы показывали, что результат должен быть положительный. Но страхи не оставляли руководителей страны и проевропейски настроенную часть граждан. Все знают, как своенравен и упрям пан Ковальский. Чтобы повлиять на него, в путешествия по стране отправляются и президент Квасьневский, и премьер-министр Миллер. Они выступают в малых местечках и городках, агитируют, убеждают...

И вот наступил первый день референдума -- суббота, 7 июня. "Газета Выборча" выходит с "историческим" заклинанием на первой полосе: "Десять веков истории смотрят на нас". Но даже перефразировка знаменитого высказывания Наполеона не оборачивается сразу желанным эффектом. Конец дня приносит шоковое известие -- в голосовании приняли участие всего 17 процентов граждан! Я видел растерянные лица виднейших политиков и деятелей Польши в те часы. Это было трагическое зрелище. "Нет, еще 33 процента мы за воскресенье не наберем!" -- обреченно махнул рукой один из шефов Союза Левой Демократии. Позор! Провал! Кстати, в случае провала с фреквенцией (явкой избирателей) вопрос о вступлении в ЕС должен был решать сейм. Но это означало бы, что общество в большинстве своем устранилось от участия в этой важнейшей для страны проблеме. И в Европе сказали бы: ну если поляки не хотят, может, и не стоит тянуть их силой... А это в свою очередь отозвалось бы на приеме в ЕС малых европейских стран -- соседей и друзей Польши -- Литвы, Латвии, Словакии, Словении, Эстонии, Мальты, Кипра... В общем, стал бы разматываться клубок гигантских неприятностей.

В общем, вечером в субботу Европа замерла. И только к концу следующего дня, воскресенья, перевела дух. Уже после обеда стали поступать обнадеживающие известия. Поляки ехали с дач, со своих "дзялэк", из гостей... Потом они поспали после обеда, послушали неутешительные новости, и к вечеру на избирательных участках уже была настоящая толкотня. Фреквенция достигла 20... 30... 40 процентов... И, наконец, к восьми вечера, когда закрывались участки для голосования, пришла эта радостная цифра -- 59, 2 процента!

Что творилось в те минуты во внутреннем дворе знаменитого дворца Уяздовских, где собрались общественные деятели, журналисты, политики, иностранные гости! Это было поистине национальное торжество. Всю ночь Варшава пела и танцевала. "Jestesmy w Unii! Jestesmy w Europe!" -- скандировала молодежь.

Трудный "белорусский вопрос"

Мне было немного грустно на этом польском празднике. Это заметил мой приятель, варшавский журналист. Старый циник, он по-своему попытался подсластить пилюлю. "Ну что, пане Шимоне, -- сказал он, -- помнишь, что сказал старый гоголевский Тарас Бульба своему сыну Андрию? А он сказал: "Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?" Он видел, мой приятель-журналист, что я рассматриваю пресс-релиз с результатами голосования по воеводствам, из которого было видно, что наиболее активно против вступления в Евросоюз высказались (и проголосовав "против" и просто отказавшись от участия в референдуме) жители восточных земель Польши, в том числе тех, где массово живут белорусы. Поэтому провокационный вопрос моего приятеля по сути звучал так: "Ну что, не удалось белорусам сорвать наш референдум?"

И тут меня прорвало. Я в пять минут доказал своему приятелю, что если бы сегодня, сейчас на Беларуси проводился референдум по вступлению в Европейский Союз, то у нас и явка была бы намного лучше, и в целом результат голосования.

-- Вы, поляки, зажрались, -- вещал я вдохновенно, -- позволяете себе раздумывать, вступать вам в Евросоюз или нет... А нам, белорусам, уже все ясно, у нас нынче так плохо, такая гнусная жизнь пошла, что люди наши и раздумывать не будут. Толпами повалят на участки избирательные! Только бы дали высказаться! Отчаяние наших людей таково, беспросветность нашей жизни такова, что, не вдаваясь в особые рассуждения, наши люди просто посчитали бы, что вхождение Беларуси в Европу -- это, может быть, наш единственный и последний шанс!

Выслушав меня, приятель сказал:

-- Ну если вам все так уж ясно, то почему вы терпите это?

И он ткнул пальцем в тот самый плакат.

Ответа у меня не нашлось. Впрочем, он есть, этот ответ. Только вот делиться им с польским другом мне не захотелось.