К кончине Василя Быкова :: Хартыя'97 :: Навiны

Сейчас я силюсь вспомнить, когда же он точно позвонил мне в последний раз. Ругаю себя, что не записал ни даты, ни самого разговора. Как всегда, казалось, что еще увидимся, что поговорим... Всегдашняя наша самонадеянность, что времени еще достаточно, что успеется.

Но, в общем, все было не так давно - буквально накануне его переезда из Германии в Прагу. И был повод - он благодарил меня за пересланные ему с помощью хорошего человека мои книги, "Белорусскую трагедию" и "Польский дневник", говорил добрые слова. Теперь я понимаю, что это было прощание.

Он был суровый, сложный, закрытый, немногословный человек. Мне кажется, что таким он был всегда. Хотя люди, гораздо лучше знающие его, могут и не подтвердить этого. Я узнал о нем студентом в начале 60-х годов, когда появились повести "Журавлиный крик", "Третья ракета", сборник рассказов "Одна ночь". Его уже начинали покусывать "защитники" "настоящей правды о войне". В один из журналистских приездов в Гродно я пришел в редакцию областной газеты, где он тогда работал. И на всю жизнь осталось у меня впечатление, что встретился с лейтенантом из его ранних повестей. Худенький, белесый, челка набок. Такого встретишь в толпе - взгляд не остановится. Но что-то было в этом скромнейшем сотруднике "Гродненской правды". Какая-то внутренняя сила в его немногословности, раздумчивости, подбирании слов в разговоре.

А потом, когда появились в "Новом мире" его "Мертвым не больно", а за ними "Круглянский мост", "Обелиск", -- какая поднялась свистопляска! Как орали, визжали и требовали распять его на идеологическом кресте "борцы против окопной правды"! Мало кто знает, что "патриоты", естественно по наущению, били окна в его гродненском доме. А он не жаловался, писал, работал, памятуя о словах Твардовского, сказанных ему: "Все минется, правда останется".

Когда началась перестройка, он воспрянул, поверил, повернул на публицистическую стезю вместе с Алесем Адамовичем - обличал партократов, черносотенцев, надеялся на приход демократии. Главной его болью и заботой стала демократическая, свободная Беларусь, не стыдящаяся своего языка, не сторонящаяся своей культуры. В ту пору он нередко звонил мне, в особенности после появления той или иной, как он считал, удачной моей статьи. Но был и краткий период отчуждения, когда ему показалось, что моя критика антироссийской направленности человека, которого он назвал "апостолом белорусским", зашла чересчур далеко. Все эти годы я помню, как с отчаяния кричал в телефонную трубку: "Но это же не я, а вы, которому "Новый мир" и Твардовский открыли дорогу в мир, должны сказать, что не вся русская культура заражена имперскостью и шовинизмом"! И услышал приглушенное: "Может быть, сейчас не время об этом..."

И вот читаю в его последней книге слова об ограниченности и близорукости наших национальных вождей того времени. Пусть не покажется кому-то, что я трактую эти слова как запоздалое признание "моей правды". Нет! Теперь я еще больше понимаю, какова же была его вера, его надежда на новую Беларусь. Как он не хотел повредить возможной новой Беларуси малейшим движением, понимая, сколь важно в обществе его слово. А мы все требовали, хотели, чтобы он разделял нашу правду, казавшуюся нам единственной.

А он был один, Василь Быков, и сердце его вмещало все наши правды. Только он не показывал этого. Совсем не говорун, он почти замолчал, когда над Беларусью опустилась длящаяся уже почти десятилетие ночь, беспросветность. Нет, он писал, иногда давал нелюбимые интервью. Но прежде всего это было молчание. Трагическое молчание.

Что он мог еще дать своему народу? Как мог показать свое презрение режиму? Он уехал из страны. Так поступали в годы гитлеризма большие немецкие писатели. Начался последний акт его драмы - жизнь на чужбине. Финляндия, Германия, Чехия... Пускай умолкнут завистники и шептуны по углам, пересказывающие сплетни о заграничном благополучии Быкова. Это была трагедия. В том последнем телефонном разговоре со мной накануне отъезда в Чехию он не жаловался, но сказал достаточно откровенно о тех серьезных проблемах, которые приходилось испытывать ему, старому и тяжело больному человеку. Я не стану их пересказывать, потому что всегда помню о Быкове - командире артиллерийской батареи.

И в Праге ему - знаю это от людей, которым не могу не доверять, -- пришлось нелегко. Вацлав Гавел, знающий цену Быкову, от души хотел помочь. Это был один из последних благородных поступков уходящего президента Чехии. Но Гавел уходил не в лучшей для себя атмосфере. А еще есть чиновники... А еще есть суетливые и стремящиеся извлечь свою "маленькую пользу", осевшие в Праге "друзья". Хотя были там и люди, стремившиеся по-настоящему помочь...

Но трагедия шла к своему закономерному концу. Режим знал, что делал, когда травил его. И вот итог травли - смертельная болезнь и смерть.

Я пишу эти строки в день смерти Быкова. До похорон. Я не знаю, какие речи будут говорить функционеры режима, еще недавно распинавшего на своем холуйском телевидении "пособника фашистов и сионистов". Не сомневаюсь, что будет и о "большом писателе, показавшем правду войну" и, может быть, даже "о совести нации". Хотя последнее может быть сочтено за немалое прегрешение...

Но они должны знать о том, что знаем мы: Карпенко, Захаренко, Гончар, Красовский, Завадский... Теперь в этом ряду Быков.

Мы не забудем.