Возвеличены и одиноки :: Хартыя'97 :: Навiны

Накануне последнего дня рождения Василя Быкова я прогуливался по старому Витебску... Мое внимание привлекла газета на витрине киоска: на первой полосе официозной «Звязды», обычно почти полностью отведенной под сообщения пресс-службы президента Беларуси, была помещена фотография Быкова и интервью с его коллегой и товарищем, белорусским поэтом Рыгором Бородулиным. Информационным поводом для публикации стал даже не день рождения писателя, а его возвращение на родину. Я еще пытался понять, почему он вернулся, ведь особых изменений в жизни страны – той жизни, от которой Быков, собственно, и уехал, – не произошло. И только через несколько дней узнал: приехал умирать.

Выходит, эта белорусская власть, которая самому Быкову казалась небелорусской, не может без него обойтись, если спустя годы после отъезда писателя так внимательно относится к его возвращению и спешит сообщить об этом. Быкова и критиковали, и замалчивали, и не печатали – а он все равно оставался главной фигурой белорусской культуры последних десятилетий. И при этом фигурой востребованной и отмеченной.

В советское время его безжалостные книги о войне резко выделялись в общем потоке официальной военной литературы. Стало ясно, что образ войны не удержать в рамках победного пафоса, что придется дать слово не только маршалам и генералам, политработникам и военным корреспондентам, но и солдатам – совсем молодым ребятам, мальчикам, прожившим годы войны в состоянии потрясения от ежеминутных встреч со смертью и жестокости собственного бытия. Но не каждому солдату дано сделать точный вывод из происходившего с ним. Быков сумел – и это был вывод нравственный. И суть творчества писателя, да и всей его жизни, – в точном следовании именно нравственному принципу.

Быков и не мог бы писать других книг, более проходных и не раздражающих его же фронтовых товарищей, которые желали выглядеть иначе в интерьерах прошлого. Он оказался одним из немногих писателей советского времени, рискнувших отказаться от клишированного образа войны, – и выиграл схватку со стереотипами, да так, что даже никогда не желавшая отказываться от стереотипов власть вынуждена была это признать. И если бы Быков никуда не уезжал из лукашенковской Беларуси, никто не смог бы с ним ничего сделать: он был величиной даже для безграмотного белорусского президента, который как-то признался, что «вырос на стихах» прозаика Быкова. Но, вероятно, оставаться в стране, перестающей быть Беларусью как раз в тот момент, когда предоставлен исторический шанс стать ею, Быков просто не мог. Этот отъезд – не поза, не рисовка, не старческий каприз и даже не политический жест, это было желание не задохнуться. И точно таким же, удивительно человеческим, выглядит желание умереть дома, хотя даже трудно себе представить, каких сил стоил переезд больному раком старику. Возвращение Быкова не только не разрушает цельности его образа, но становится символическим и выглядит спасительным для будущего Беларуси, потому что в ее генетической памяти останутся не обещания Лукашенко и не союзные договоры, а Писатель и заданный им нравственный ориентир.

Вспоминается давняя беседа с другим писателем-фронтовиком, украинским классиком Олесем Гончаром. Говоря тогда, в самом начале перестройки, о проблемах украинской культуры, Гончар заметил, что в украинском языке нет точного эквивалента слову «нравственность»: «Есть «моральність», но это что-то другое. И это не филологическая проблема. Я просто ощущаю этот дефицит нравственности в нашем обществе, и отсюда все проблемы с культурой». Гончар, про которого говорили, что он Герой, член ЦК, не столько писатель, сколько представитель номенклатуры и вообще Наполеон, оказался совершенно иным: отнюдь не кичился своими званиями и наградами, умел сохранять дистанцию в общении с людьми, интересовавшимися прежде всего этими самыми званиями. Через несколько лет, когда его внучка окажется среди голодающих студентов на площади Октябрьской Революции в Киеве, Гончар придет навестить ее в палаточный лагерь. Навестить – но не увести... И только потом я понял, почему Гончар говорил о нравственности, – когда в своей собственной работе столкнулся с ситуацией, требовавшей поддержки. В 1989 г., когда после выступления на съезде украинского депутата началась травля академика Сахарова, было очень важно продемонстрировать, что эта бодрая инициатива как всегда лучших учеников из республиканской парторганизации уже не будет проглочена обществом. Но высказываться должен был не журналист, и я обратился к Гончару. Через несколько часов он продиктовал мне текст, в котором все было расставлено на свои места и который уже невозможно было проигнорировать. А ведь к этому времени Гончар был уже больным человеком, уже мог бы стремиться воздерживаться от конфликтов, и невмешательство не испортило бы его репутации. Тем не менее срабатывало понимание нравственной ответственности за происходящее вокруг: оно заставляло поступать даже вопреки состоянию собственного здоровья и наперекор собственным жизненным силам...

В сущности, эти люди всегда казались мне очень одинокими – не только как художники, но и как солдаты, потому что война никогда не была для них «мать родна», и даже мачехой не была. Это был кошмар, ад, против призрака которого они потом боролись всю жизнь, уверенные, вероятно, что призрак исчезнет, если люди поймут, что это такое было, и просто станут лучше. И одиночество запечатлелось в их сознании как возможность отгородиться от войны. Борис Васильев, еще один знаменитый писатель-фронтовик, получая кинематографическую премию «Честь и достоинство», поблагодарил присутствовавших на церемонии как раз за то, что они помогают ему преодолевать одиночество. И я не думаю, что это ощущение невостребованности. Просто с годами становится ясно, что быть в наше время интеллигентным человеком – это уже не противостоять тоталитарной машине, говорить эзоповым языком и сокрушаться на кухнях. Это еще и не поддаваться искушениям, за которые, может быть, не осудят другие, но которые разрушат тебя самого. Такова логика пресловутого переходного периода, логика иллюзорной безнаказанности, вообще исключающей нравственность из нашей жизни. Васильев, написавший книгу, по которой снят самый любимый фильм россиян о войне «А зори здесь тихие», не стремится к громким заявлениям. Тем не менее в недавно снятом фильме «Борис Васильев» мы видим цельного и совестливого человека, говорящего о неправедности войн последних десятилетий – и афганской, и чеченской – и дающего точное и неожиданное определение российской цивилизации: «Мы вечные пограничники. И как вечные пограничники мы всегда ждем врага, он нам нужен. Солдат выполняет приказ, пограничник ищет врага...Тысячу лет мы живем в таком состоянии». И еще видим, что это очень красивый человек. Таким был и его товарищ Василь Быков. Таким был и Олесь Гончар.

Быкова хоронят на главном кладбище Минска. Гончару уже поставлен памятник на главном кладбище Киева – напротив памятников партийным руководителям, среди которых есть и памятник тому, кто лично травил писателя. И в жизни, и в смерти возвеличены и одиноки...