Мутацыі беларускай цэнзуры :: Хартыя'97 :: Навiны

У славутую эпоху Аляксандра I князь Пётар Вяземскі сказаў аднойчы выдатную фразу: "У Расеі ўсё таямніца — і нічога не сакрэт". Магчыма, сказаў ён гэта пасьля таго, як пра павадку 1824 году, сьведкамі якой былі 400 тысячаў жыхароў расейскай сталіцы, напісалі газэты ўсёй Эўропы, апрача... Пецярбургу. Фадзей Булгарын з гэтай нагоды пры Мікалаі I злаваўся: "Хто б мог падумаць, што для зьмяшчэньня навіны пра град, засуху, ураган павінен быць дазвол міністэрства ўнутраных справаў? Ад гэтага пэрыядычныя выданьні страцілі сваю займальнасьць, бо выдаўцы абавязаныя аббегаць усе міністэрствы і часта без посьпеху, каб надрукаваць некалькі старонак, зусім адмаўляюцца ад зьмяшчэньня айчынных навінаў...”

История имеет свойство повторяться в нерадивых потомках, плохо усвоивших ее уроки. Цензоры XIX века, аки церберы, главным образом стояли на страже "Веры, Царя и Отечества", то есть выполняли функции идеологического контроля, не препятствуя в то же время информации статистической, экономической, военной, промышленной. Нынешние же охранители государственного спокойствия, похоже, превзошли своих предшественников по всем параметрам. К чему это я? А вот к чему.

В июле в череде принимаемых на высшем уровне власти решений общественность и политбомонд как-то вяло среагировали на президентский указ №300 от 9 июля 2003 г., определивший перечень организаций и госструктур, которые наделяются полномочиями "считать сведения о своей деятельности государственным секретом". В разряд таковых включены 56 министерств и управлений, а также все облисполкомы и Минский горисполком. В течение трех месяцев, до 9 октября, чиновникам Совмина теперь предстоит морщить лбы, разрабатывая конкретику применения сего указа и методы защиты госсекретов. И это вызывает у меня немалые опасения.

Мнится мне, что венец этого творчества — закон или постановление — может оказаться для пишущей братии, особенно из негосударственных изданий, весьма неприятным подарком. Не диво, если в каждой подведомственной облисполкому инстанции нам станут отказывать в любой мало-мальской информации, ссылаясь на совминовский правовой документ. И никакие наши ответные ссылки на Конституцию РБ и законодательство о печати не помогут.

В обширный перечень носителей государственных секретов согласно указу попали КГБ, Министерство обороны, Генпрокуратура, пограничное и таможенное ведомства, МВД — и это еще можно как-то логически обосновать. Но трудно поддается разумению, почему в этом же списке оказались министерства спорта и туризма, информации, культуры, образования, охраны окружающей среды, комитеты по делам религий, по проблемам последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС и иже с ними.

Ради чего все это затеяно? От чьих злокозненных посягательств призван защитить этот ограничительный забор? В период противостояния двух супердержав — СССР и США еще была понятна истерия секретности. Но и тогда цензурные перечни включали в разряд запрещенных для публикации сведения, касающиеся преимущественно оборонной сферы. Кроме того, нужно было поддерживать имидж благополучия страны Советов и посему нельзя было публиковать (цитирую пункты циркуляров Главлита СССР): "Сведения о повлекших за собою человеческие жертвы катастрофах, крушениях, крупных авариях и пожарах в промышленности, на транспорте и других отраслях народного хозяйства; о последствиях катастрофических землетрясений, моретрясений (цунами), наводнений и других стихийных бедствий (общее количество поврежденных зданий и сооружений, число человеческих жертв, ущерб в денежном выражении). Сводные статистические данные, характеризующие преступность, судимость, в том числе их повышение или снижение. Данные, свидетельствующие о низком политико-моральном состоянии, неудовлетворительной дисциплине сотрудников милиции, ненормальных взаимоотношениях их между собой и с населением. Сводные данные о внутренних ценах в иностранных государствах в сопоставлении с внутренними ценами в СССР по всем видам товаров или их группам. Численность наркоманов — по району, городу и выше. Сведения об органах советской цензуры, раскрывающие характер, организацию и методы их работы..."

Сегодня в Беларуси цензура сама пребывает под запретом согласно Конституции РБ и законодательству о СМИ. Но, как сказал некто мудрый, "еще способно плодоносить чрево, которое вынашивало гада". Указ №300 — подтверждение тому. Разница по сравнению с прежними советскими временами только в том, что теперь цензурные функции могут быть возложены не на человека с разрешительным штемпелем, прочитывающим газету до отправки ее в типографию, а на ведомства, предоставляющие нам информацию, и... на саму редакцию, которая будет обязана учитывать перечень закрытых для публикации государственных секретов (не исключено, что таковой будет составлен).

Выводы напрашиваются следующие. Оправдывать подобные меры гипотетической внешней угрозой вряд ли правомерно. Для американцев и западноевропейцев все наши тайны — давно не секрет. Так что, вводя режим ограничений, нынешний наш правящий аппарат, по всему судя, намерен, во-первых, прикрыть от огласки зияющие прорехи экономики и социальной сферы; во-вторых, существенно сузить информационное пространство для независимых СМИ (государственные газеты, ТВ и радио это вряд ли затронет); в-третьих (это, полагаю, главное) — удержать властные высоты, для коих открытая информация чревата потерей стратегически важных позиций и армии электората.

В контексте всего вышесказанного позволю себе затронуть еще одну историческую параллель. В 1862 году министр народного просвещения Головнин направил докладную записку Александру II следующего содержания: "Считаю долгом всеподданнейше представить Вашему Императорскому Величеству описание любопытного случая, бывшего на днях в Пруссии, где на основании существующего закона посажен в тюрьму редактор одной газеты за то, что отказался объявить имя автора напечатанной статьи". На этой записке — резолюция Александра II со вздохом сожаления: "Хорошо бы подобный закон ввести у нас..."

В нынешние времена некоторые редакторы независимой белорусской прессы нары уже испробовали. Это, пожалуй, наиболее действенный вид "цензуры пост-фактум", которая отрицает свое существование, но тем не менее существует.