| | | | | |
| |
|
|
|
|
| | | |||||||||||||
| |
 УСЕ ПРАЕКТЫ
| | |
Покалеченная литература 12:23, 04/09/2003, Сергей Шапран, БДГ/Новая газета  Классический пример того, как в СССР правили не только белорусских, но и русских литераторов: в одной из школьных хрестоматий были приведены лермонтовские строчки: «На небе полночном кто-то летел». В оригинале, если помните, летел ангел. В СССР не было не только секса, но и, конечно же, ангелов… К слову, раз уж в советском обществе не было секса, его, очевидно, не должно было быть в принципе — ни среди людей, ни даже… куриц. Так, например, у Тодора Кляшторного, белорусского поэта, расстрелянного, как считают его потомки, в Куропатах, есть такая зарисовка: Варушыць певень Цёртую салому I топча па чарзе Прысадзiстых курэй… После выхода в свет стихотворение получило в прямом смысле новое прочтение: Варушыць певень Цёртую салому I кормiць зернямi Прысадзiстых курэй… Эти истории, несомненно, войдут не только в историю, но и в исторические анекдоты. Как и та, о которой нам рассказал Василь Сёмуха, долгое время проработавший редактором сначала в Государственном издательстве, а затем в «Мастацкай лiтаратуры»: — Этот казус произошел на самом деле и случился с книгой, кажется, Ивана Пташникова. Цензор вызывает редактора Лидию Арабей и вопрошает: — Тут написано: «Сядзеў дзядзька Хведар пры немцах i слухаў Маскву. I меў рацыю…». Это надо вычеркнуть! — А что тут такого? — Он же «меў рацыю»! Редактор не понимает: — Что тут плохого? — Откуда у него могла быть во время войны рация?! — Как откуда? Такой человек. Слушал Москву и «меў рацыю». — Да, он-то был прав, но откуда все-таки у него была рация?!! А все дело в том, что в переводе на русский белорусское «мець рацыю» означает «быть правым», но цензор понял эту фразу буквально, чисто по-русски. Однако еще тяжелее обстояли дела с военной цензурой. Скажем, такое предложение: «Дзеўка Маня пайшла на танцы ў Ружанах i цэлы вечар скакала з маёрам». Вы тут крамолы не видите? А военные цензоры сразу бы нашли! Откуда взялся майор в маленьком городке? Майоры ведь служат в таких-то и таких-то родах войск, и если это майор — значит, личного состава в войсковой части должно быть не менее определенного числа. Раз так, значит, американцы сразу вычислят, что в Ружанах стоит как минимум целая дивизия. И вычислят именно потому, что «яна скакала з маёрам»… И хотя с Ружанами и с танцами я придумал с ходу, но нечто подобное на моей памяти случалось, если только в литературном произведении фигурировали люди в погонах и со звездами. Естественно, все это было посчитано американцами или еще кем-то уже тысячу раз и совершенно иными способами! Но нет, полагали цензоры, если это будет написано, следовательно, факты получат подтверждение. А вот если американцы сами вычислят, тогда еще можно будет сказать, что они, мол, ошиблись и ничего такого в Ружанах на самом деле нет. Поэтому в наших художественных произведениях нельзя было упоминать даже те военные факты, которые в западной прессе широко освещались. Доходило до идиотизма. Скажем, у майора была мерзкая бородавка. И цензоры могли сделать замечание — убрать! Почему? Потому что это неким образом подрывает симпатичный образ советского офицера. Что тут скажешь?! Спорить с этим было невозможно…Как Сёмуха цензоров перехитрилВообще говоря, Василь Сергеевич убежден, что цензорами приучали быть и самих редакторов. Ведь опытный редактор отлично знал, к чему цеплялись в Главлите. Скажем, читает он рукопись и видит: это не пройдет, это тоже. И с самыми добрыми намерениями сообщает автору: кое-что надо поправить. Авторы правят… Впрочем, исключения есть из любых правил. Об одном таком исключении Василь Сёмуха и вспоминает: — Я тогда был еще молодой и хитрый. В издательстве работал год или два, но манеру работы нашего начальства немножко уже выучил. Дело в том, что каждая инстанция, читающая рукопись после редактора, стремилась найти редакторские промахи: это не надо, это снять, это… За всеми же «подметал», находя массу «недоработок», уже главный редактор. В то время главным редактором был Иван Дорофеевич Козеко. Ой, какой это был боязливый человек! Он своей собственной тени боялся! Его принципом было: «Нас никогда не будут ругать за то, что мы что-то там не включили в книгу. Нас будут ругать и карать за то, что мы включили ненужное». И поэтому черкал налево и направо. И вот появился со своим первым сборником «Неба ўсмiхаецца маланкамi» Алесь Навроцкий. Поэзия у него была оригинальная, неожиданная и бунтарская. Она и сегодня свежо звучит: «Кармавыя гадзiнкi кукурузы, аўса», — Гаварыў аднойчы з трыбуны Нос… Это в годы-то правления Хрущева! Или: У жываце пераварыцца ўсё – I кавалак крэсла, i гайка. Ура! Яйка знесла кура. Яно яшчэ цёпленькае, глянуць люба. Яечка шкарлупку аб зубы чок-чок… I жаўток, i бялок У жывот пацяклi – Вось гэта i ёсць рай на зямлi. И это считалось крамолой! Ведь о чем пишет человек в то время, как мы строим коммунизм?! Отдавая рукопись, Навроцкий сказал: — Тут много барахла. Посоветуй, Василь, что выбросить. Я ответил: — Алесь, оставь все у меня. Только скажи конкретно, что по каким-то причинам — слабое, непродуманное — не должно пойти в сборник. — Зачем тебе? — Надо издать твою книжку. — Каким образом? — Не бойся… И вот в каждую новую вышестоящую инстанцию, куда отдавал рукопись на прочтение, я подкладывал эти выброшенные самим Навроцким стихи. И очередной начальник, читая и, естественно, замечая недостатки стихов, говорил: «Это надо снять, это и это…». Обычно снималось по пять-шесть стихов. И это оказывались как раз те самые стихи, которые Навроцкий сам же хотел выбросить! Да и самолюбие начальника было таким образом удовлетворено — он же «прошелся», он же сделал замечания редактору и улучшил сборник! Я отдаю сборник выше, в следующую инстанцию, и подкладываю те же стихи, которые выбросил сам автор. И таким образом из книги не было исключено ни одно хорошее стихотворение! А цензура почему-то не разобралась — ни одного замечания от нее не поступило. Может, потому, что сборник был небольшой? А может, такому редактору попался?.. Книга вышла. Тогда и поднялся шум: сначала написал что-то абсолютно недоуменное «ЛiМ», затем и другие вычитали крамолу. Сборник получился действительно скандальный — это был взрыв бомбы на ровном, чистом месте! Но я тут ни при чем — цензура-то пропустила. А то, что не пропущено, — вот оно, у меня лежит… Правда, меня сразу предупредили: «Тебя могут уволить». А за что, если книга через все инстанции прошла? Тогда надо увольнять и заведующего редакцией, и главного редактора, и еще кого-то — всех, кто читал. И только вслед за ними и меня за компанию, раз уж надо уволить… Впрочем, скандал был замят, и никто не пострадал. За исключением самого Навроцкого — он вынужден был перейти на прозу. Хотя он по-прежнему писал стихи, его сборники читали только что не с лупой. Естественно, никакая крамола пройти уже не могла — второй сборник Навроцкого был так «вылизан», что никакого интереса не представлял… «Отрицательные ассоциации»Забавная история произошла и с Владимиром Орловым, в ту пору делавшим в литературе первые шаги. В редакции одного из белорусских журналов, куда он принес свой первый рассказ, главный редактор заметил начинающему писателю: «Вот вы тут употребляете слово «гарбата». Оно архаичное, никому теперь не понятное и вызывает только отрицательные ассоциации». Орлов пытался спорить. Он говорил, что слово «парикмахерская», если разобрать его на части, также содержит не самые благозвучные соединения. Редактор наседал: «Молодой человек, вы напоминаете мне того, кто вместо того, чтобы подняться на крышу здания и увидеть светлые горизонты, засел в подвальном помещении и рассматривает одни лишь плевки и окурки»… В общем, вердикт был таков: слово «гарбата» он, редактор, все равно исправит на понятный испокон веку белорусам «чай». Но поскольку герои рассказа Орлова пили «гарбату» всего пару раз, то автор решил наступить на горло собственной песне и согласился на «чай». Однако пока рассказ готовился к публикации, ЦК КПСС как раз принял постановление о борьбе с пьянством и алкоголизмом. И в журнале уже без всякого разговора с молодым автором всюду, где герои рассказа употребляли что-либо покрепче (а временами они выпивали по бокалу вина, а то и по рюмочке «Беловежской»), был вписан все тот же «чай», отчего его стало просто катастрофически много! Увидев рассказ в журнале и схватившись за голову, Орлов позвонил в редакцию: «Передайте тому, кто это правил, что я желаю ему, чтобы он всю жизнь пил исключительно одну «гарбату»!».В некотором царстве, в некотором государстве…Еще более анекдотичная история приключилась с новой книгой Владимира Орлова «Ордэн Белай Мышы». Мы отслеживали ситуацию — какие именно претензии высказывались в адрес автора в издательстве «Мастацкая лiтаратура», сотрудники которого, впрочем, только озвучивали «мнение» ответственных товарищей из Министерства информации (их имена, к сожалению, родине пока неизвестны) — на протяжении тех нескольких месяцев, пока книга готовилась к печати. Однако не спешили с публикацией, поскольку ждали развязки: выйдет «Ордэн…» или его «зарежут»? Нет, все-таки вышел. Значит, пришло время рассказать, что же в книге «не так». Почти все претензии касались небольшой повести, которая и дала название сборнику — «Ордэн Белай Мышы». Поначалу ответственным товарищам не понравилось, что главный герой — король, нацепив на себя бронежилет, чтобы сбросить лишний вес, бегал вокруг своей резиденции на роликовых лыжах. Аналогии с белорусским президентом были очевидны. Отпираться было бесполезно, и Орлов внес исправление: написал, что король бегал трусцой. Но, как и предчувствовал, на такой косметической правке претензии не закончились. — Вообще, создавалось впечатление, — рассказал писатель, — что какие-то люди в Министерстве информации или же в издательстве читают по страничке в день, причем постоянно бегают по тексту взад и вперед, так как уже на следующий день после того, как было высказано первое замечание, мне сообщили, что вызывает большие сомнения абзац о премьер-министре того государства, где правил король. При этом было уточнено, что кое-кому из читателей рукописи мой премьер-министр напомнил вполне реального человека. Хотя в этой фантасмагорической повести было написано только то, что премьер-министр, во-первых, первым повесил на стену портрет короля, во-вторых, инициировал референдум по поводу изменений в Конституцию, в результате чего в ней появился пункт, гласивший, что центр континента находится именно в этой стране. Но позже премьер-министр, первым изменив королю, по канализации бежал за границу. Королю же оставил письмо, в котором написал, что, если бы центр не только континента, но и самого мира находился не то что в этой стране, но и в королевской заднице, он, премьер-министр, все равно не сел бы с этим королем на одном поле с соответствующей целью... Я взял два дня на размышления и поправил одно слово: Конституцию поменял на Статут, что для королевства даже логичнее. Как ни удивительно, редактуру это удовлетворило. Может, потому, что уже возникла третья претензия: в моей повести король, ужиная вместе с писателем, потенциальным кавалером Ордена Белой Мыши, угощал его фамильным блюдом — бараньей смаженкой с черносливом. Попутно объяснял, что рецепт возник в ХVI столетии, когда войска его далекого предка разбили орду заклятого королевского врага Ивана Ивановича. Вот «Ивана Ивановича» и было подчеркнуто. После этого стоял жирный вопросительный знак. Я вновь взял пару дней на размышления и придумал правку: написал «Вована Вовановича». Однако редактор сказал, что такой вариант не пройдет. Мы долго обсуждали это, потом вместо «Ивана Ивановича» написали просто «Вована». И правка удовлетворила. Я еще, стараясь не смеяться, сказал, что Вован — это восточное имя и его соседство со словом «орда» полностью обосновано. Собственно, на этом претензии к тексту странным образом закончились, но через некоторое время возникли иные — к иллюстрациям. Поскольку рукопись в издательстве или в министерстве читали слишком долго и книжка выбилась из графика производственного отдела, возник вопрос более быстрого ее оформления. В результате было решено пойти по следующему пути: с разрешения Алеся Марочкина из его только что вышедшего альбома «Аўтаманаграфія» вместе с художественным редактором мы выбрали на обложку картину «Зiмовыя мроi» и шесть графических рисунков для шмуцтитулов. Правда, сотрудники издательства доверительно сообщили, что, поскольку моя книга находится на контроле в Министерстве информации, за ней нужен глаз да глаз! И вот в один прекрасный день какое-то внимательное око при компьютерном увеличении одной из графических иллюстраций Марочкина увидело на мониторе… Я прошу прощения за цитату, но оно увидело, что «висят яйца». Думается, подобное выражение весьма красноречиво свидетельствует об эстетическом уровне людей, решающих вопросы художественного оформления. Было заявлено, что это надо обязательно снять, отрезать или просто заретушировать. К слову сказать, ни я, ни художественный редактор книги при первом знакомстве с иллюстрацией не увидели ни фаллоса, ни того, что было названо «висящими яйцами». Очевидно, что у кого-то в министерстве на подобные вещи глаз уже наметан. По наивности я полагал, что на этом все и закончится. Но нет! Вскоре меня снова пригласили в художественную редакцию и показали иллюстрацию к шмуцтитулу повести «Ордэн Белай Мышы». А надо сказать, что я выбрал рисунок пером, на котором, условно говоря, был изображен генерал (или, во всяком случае, человек с военной выправкой, лампасами и в фуражке), а перед ним — формально выполненный строй то ли солдат, то ли просто граждан. Рисунок сделан Марочкиным в 1979 году. Однако мне было сказано: поскольку у генерала усы, иллюстрация не пройдет! Теперь уже надо было что-то делать с усами. Я предложил для смеха подрисовать бороду. Мне на полном серьезе возразили, что у генералов бороды быть не может. Потом художественный редактор придумал: усы вытянуть и закрутить, чтобы не были похожи ни на какие другие усы, известные нам по телеэкрану. На удивление, на этом проблемы закончились. Но, несмотря ни на что, я благодарен коллективу издательства «Мастацкая лiтаратура» за участие в судьбе моей книги, ведь она могла не выйти вообще. Мне совершенно очевидно, что все эти претензии рождались в головах не работников издательства, а начальства повыше. Уже когда я подписывал «Ордэн Белай Мышы» Марочкину, мы с ним от души посмеялись и решили, что, если бы все прошло гладко, было бы совсем не так интересно. Ведь книга пришла к читателю, по сути, совершенно неискалеченной (что касается содержания), но уже со своей историей.Послесловие к предисловиюЧто же до неудобного для нынешнего режима Василя Быкова, так его с тех пор, как страной стал править Лукашенко, подвергали прямо-таки кондовой цензуре — Быкова в госиздательствах практически не печатают. Правда, «Мастацкая лiтаратура» будто бы все-таки вознамерилась выпустить восьмитомник народного писателя Беларуси. Однако и по нему уже прошлась цензура — купированию было подвергнуто предисловие, написанное сотрудником Института литературы НАН РБ Михасем Тычиной. Михась Александрович рассказывает: — Предисловие я писал, не задумываясь о том, пройдет оно или нет. Я ведь писал предисловие еще к быковскому шеститомнику. Правда, тогда оно было немного политизированное — шел 1992 год, ситуация в стране была накалена, и Быкова можно было представить именно таким, каким он был на самом деле и о каком раньше не писали: представить как человека демократических воззрений, приверженца белорусской идеи и т.д. Работая над нынешним предисловием, я хотел показать прозу Быкова уже в мировом контексте — как равноценную европейской и мировой прозе ХХ столетия. Хотя сам писатель заметил на это: «Ты преувеличиваешь, ставя меня в ряд таких классиков мировой литературы». Но это скорее из скромности. Кстати, предисловие уже было частично опубликовано — моя речь, произнесенная на 75-летии Василя Быкова в Доме литератора, была напечатана в качестве предисловия к его однотомнику, изданному обществом «Кніга». Теперь же для собрания сочинений я эту речь расширил и дополнил — о Быкове говорил прежде всего как о художнике. То есть давал такие оценки, какие проходят, казалось бы, в любой политической ситуации, при любом режиме. Правда, были еще и косвенные намеки на то, что происходит у нас в стране сейчас. Например, говорил о Быкове как о мастере слова и о том, что в его слове звучит и голос наших белорусских классиков, и народный плач по жертвам тоталитарных режимов. Но, после того как мое предисловие было будто бы одобрено и принято, за него в издательстве взялись буквально все: начиная от главного редактора, директора и его заместителя. Они делали на полях пометки с «объяснениями»: «нас не поймут». Предлагали что-то либо смягчить, либо просто снять. В результате никакие намеки на режим, на нынешнюю ситуацию не прошли… Ниже приводим один из фрагментов, вырезанных из предисловия М.Тычины цензорскими ножницами: «Філасофія жыцця, па Быкаву, стала яшчэ больш песімістычнай, стылявы каларыт больш змрочным, высновы, нягледзячы на моцны сарказм, не пакідаюць надзеі на лепшае. Экзістэнцыйная праблема выбару, якой пісьменнік аддаў належнае, дапаўняецца яшчэ адным распаўсюджаным у заходняй літаратуры паняццем абсурду. Менавіта абсурд дакладна выяўляе наш духоўны стан, стан людзей ХХ стагоддзя. Абсурд як шпаркае ператварэнне маральных катэгорый у сваю супрацьлегласць. Абсурд як руйнаванне былой іерархіі каштоўнасцей. Абсурд як хуткае падзенне чалавецтва ў прорву забыцця. Абсурд не сёння пачаўся і не заўтра скончыцца».От Купалы до ГениюшВпрочем, как считает поэт и редактор Михась Скобла, история цензуры в Беларуси — тема для целой книги, поскольку без такого исследования сложно понять прошедший ХХ век. И, как свидетельствует Скобла, при подготовке им антологии белорусской поэзии ХХ столетия «Краса i сiла» (она недавно вышла в издательстве «Лимариус») он столкнулся с огромным количеством примеров цензуры. О некоторых своих наблюдениях Михась Скобла и рассказал нам: — Что интересно: царские цензоры по сравнению с советскими были более добросовестными. Каждую снятую строку они обязательно обозначали многоточиями. Как это, например, сделано в стихотворении Янки Купалы «Над Нёманам» (сборник «Шляхам жыцьця», Петербург, 1913), откуда были изъяты строки: Рынкам жывога тавару няслава Край ўвесь зрабіла, загнала на ўбой, Дзе ўжо лет сотні Масква і Варшава Торг гругановы вядуць між сабой. Спасибо таким цензорам — они облегчили работу современным исследователям-текстологам. Их советские собратья поступали коварнее — они просто выбрасывали крамольные, по их мнению, строфы, стихи печатались без них, словно так и были написаны авторами. Примеры подобного вмешательства встречаются у Якуба Коласа. Сравнив его виленскую 1927 года книгу с советскими изданиями, я обнаружил несколько купюр, сделанных явно не по воле поэта. Например, из стихотворения «Усход сонца» исчезла яркая образная строфа, где утренняя заря Убірае залатую Сонейку дарогу, паліць сьвечку дарагую Прад алтарам Бога. Ну это еще куда ни шло. Запрещались целые стихотворения и поэмы, о них даже упоминать было нельзя. Стихотворение Я.Коласа «Беларускаму люду», посвященное разделу Беларуси между Россией и Польшей в 1921 году, вообще не печаталось после 1928 года. Его нет даже в 14-томном полном (!) собрании сочинений! По инерции не попало оно и в последний однотомник поэта «Мой родны кут» («Мастацкая літаратура», 2000). А жаль. Колас в нем показывает свой бойцовский характер: Хіба забудзем мы тыя межы, Што правадзілі бяз нас? Раны глыбокі, ох, яшчэ сьвежы! Помсты агонь не пагас. Нас падзялілі — хто? Чужаніцы, Цёмных дарог махляры. К чорту іх межы! К д’яблу граніцы!.. Нашы тут гоні, бары! В 1991 году мне рассказывал Пимен Панченко, как цензоры из Главлита уцепились за его стихотворение «Родная мова». Оно заканчивалось так: Ці плачу я ці пяю? Восень. На вуліцы цёмна. Пакіньце мне мову маю! Пакіньце жыцьцё мне. Поэта заставили переписать концовку. И потом во всех изданиях печаталось нейтрально-банальное: Ці плачу я ці пяю, Ці размаўляю з матуляю — Мову сваю, песьню сваю Я да грудзей прытульваю. Спасибо Рыгору Бородулину, он составлял последнее избранное Панченко и вернул стихотворению его главный смысл. Нередко наши литературоведы мирились с отредактированными цензурой вариантами даже классических произведений. 1992 год. В редакции журнала «Роднае слова» готовится к публикации стихотворный цикл Владимира Жилки. В его сборнике «Пожні» (1986), составленном профессором Владимиром Колесником, вижу купюры. Звоню исследователю в Брест: «Как бы восстановить текст в поэме «Уяўленьне»? «А можа, ня трэба?» — осторожно говорит Владимир Андреевич. Едва я его уговорил продиктовать недостающие строфы: Дарма свае сілы Зьбірае зіма, — У друзгах няміла «Народаў турма». Пракляцьце «Расея» Прапала навек, Ня страшыць завея Бліскучых павек… Цензура не баловала и признанных классиков. Что уж говорить о тех, кто в золоченые рамки не лез и советской власти дифирамбов не пел. Например, из книги Ларисы Гениюш «Невадам зь Нёмана» было изъято 120 строк, а многие стихи были буквально переписаны. Поздравляя Ларису Антоновну с 60-летием, Раиса Жук-Гришкевич из Торонто (жена президента БНР Винцука Жук-Гришкевича) сокрушалась в письме от 22 июня 1970 года: «Чытала Ваш зборнік «Невадам зь Нёмана» і заўважыла, што верш «Зубры» зрэдагаваны ў ім горай…». Из другого стихотворения были выброшены две строфы, несшие основную смысловую нагрузку: Крывіч там стагодзьдзі загон свой старожа, А звычаі, мова жывуць з году ў год… Там Край, быццам казка старая, прыгожы, Удалы і верны краіне народ. Калі для нас волі гарачай сьвітаньне Цудоўнаю блісьне над Краем зарой, Ад Угры па Буг мы спаткаць яго ўстанем Усёй дружнай, вялікай крывіцкай сям’ёй. Что насторожило цензоров в этих строках? Во-первых, конечно же, слово «крывіч» — так называли себя «белорусские буржуазные националисты». Во-вторых, Беларусь не должна была называться «краінай» — только республикой в составе СССР. И, в-третьих, Угра — река на Смоленщине и вроде как к белорусским землям отношения не имеет. Слово же «крывіцкі» цензура почему-то особенно не любила. Оно заменялось на «тутэйшы», «бясстрашны», «магутны», «стыхійны» и т.д. А в стихотворении «Нішто так ня міла» из девяти строф жертвой цензуры стали шесть (!), в том числе и эта: Нішто так ня міла, як родны наш сьцяг, Як нашы дзядоўскія гоні; Нішто так ня міла, як тое дзіця, Што сэрцам вітае Пагоню! Мне было понятно, что при переиздании наследия Л.Гениюш должен быть восстановлен аутентичный текст. Что я и сделал в однотомнике, вышедшем в серии «Беларускі кнігазбор» в 2000 году. Увы, в книге Гениюш «Гасьціна», вышедшей позже в издательстве «Мастацкая літаратура», целиком и полностью повторены все купюры 1967 года! Я спросил у редактора и составителя книги З.Поздняк: «Почему вы так сделали?». И она ответила, что с восстановленными текстами книга просто бы не вышла… В итоге имеем два варианта творчества Л.Гениюш — настоящий, выношенный в ее изболевшемся сердце, и смягченный, государственно-советский. Но так же нельзя делать! Да и изувеченный стих никому радости не доставит… Вот и выходит: кто-то «режет», а кто-то потом реставрирует покалеченную литературу. И такая борьба шла больше века. Впрочем, продолжается она и до сих пор. P.S. Автор благодарит за помощь, оказанную при подготовке материала, В.Орлова, В.Сёмуху, М.Скоблу, М.Тычину. 
1998-2007 © Хартыя'97. E-mail: charter@charter97.org Паважаныя кaлегi, нагадваем вам, што пад час выкарыстаньня матэрыялаў сайта спасылка на прэсавы цэнтар Хартыi'97 абавязковая Рэкляма на сайце. Тэхнічная падтрымка webmaster@charter97.org. Экспарт навiнаў  , iнформэр
| | | |
