Владимир Некляев: «Просто хочу домой» :: Хартыя'97 :: Навiны

Прошло почти пять лет с того дня, как народный поэт Беларуси Владимир Некляев вынужден был уехать из страны, и поселиться при содействии международного ПЕН-центра, сначала в Польше, а затем в Финляндии. Прошедшие годы оказались одними из самых плодовитых для поэта. За это время Некляев написал книгу стихов, поэму, множество эссе и книгу «Лабух» со странным, на первый взгляд, определением жанра – романчик. Презентация этого произведения прошла в Минске накануне нашего разговора.

– О чем хотелось рассказать, когда вы писали «Лабуха»?

– «Лабух» мне мешал. Бывает, что сидит какая-то мысль в голове, как заноза, и не выбросишь ее, пока не выложишь на бумагу. Вот теперь я его выкинул в печать и освободился… Мне хотелось написать про человека, который познал все: славу, деньги, женщин… и вдруг все обрушилось. И, когда все обрушилось, он неожиданно влюбился. Мне было интересно, как он будет идти этим путем с новым для себя чувством. А то, что в книге есть политическая составляющая, так без нее там не обойтись.

– В книге лабух – это вы?

– Нет, я не прототип этого произведения – это собирательный образ. Хотя, в детстве мечтал стать лабухом, и даже поступал в Молодечненское музыкальное училище. К сожалению, из этого ничего не получилось – в училище меня не взяли.

– А куда взяли?

– Порой, все в судьбе происходит неожиданно… Взяли меня в техникум связи. Я абсолютно ничего не понимал, что там делаю. Какие-то катоды, аноды… ток должен куда-то как-то по проводам бегать… И, ввиду этого непонимания, меня уже, было, выгнали из техникума, но туда приехал преподавать молодой человек из Бауманской академии, и начал вести у нас три основные дисциплины.

Пришел черед экзаменов, а мне уже было плевать, выгонят меня или нет. Я накануне купил и прочел, как нельзя, кстати, книгу Эйнштейна. И когда преподаватель был уже готов поставить мне «двойку», я ему говорю: «Вот вы мне хотите двойку поставить, а расскажите мне, отчего лампочка горит?». Он мне давай рассказывать, как электрон с электроном бьются… Я ему отвечаю: «Вы такой умный, а я, видать, пойду уже из этого техникума… Потому, что не понимаю, как лампочка горит,… как и Эйнштейн». Он заорал: «Как это Эйнштейн не знал, отчего лампочка горит? Не может быть!». Я ему открываю книжку, а там написано: я придумал всю эту хренотень с теорией относительности, но до сих пор не понимаю, отчего светит лампочка. Мне поставили «трояк». Так и доучился в этом техникуме.

– Но взаимной любви со связью не возникло?

– Абсолютно. А, вот, к лабухам любовь осталась навсегда. Хотя многие музыканты не любят, когда я их так называю.

– Вы из-за этой любви начали писать стихи к песням?

– Отчасти, да. Меня самого удивляет, сколько песен написалось за жизнь, ведь жанр очень конфликтный и сложный. Здесь композитор и поэт должны слиться воедино, и каждый из них должен переживать за другого: композитор должен переживать, чтоб поэт написал хорошие стихи, а поэт должен желать композитору отличной музыки.

– Это не часто удается?

– Это удается крайне редко. К примеру, мне легко писалось с композитором Валерием Ивановым потому, что у нас совпадали биоритмы. А, скажем, с Раинчиком с ума можно сойти, как трудно работать. Он моторно другой человек. Вот, например, он звонит мне из Владивостока, и играет в телефонную трубку «рыбу», которую написал. Я записал ее и лег спать, а он звонит мне через два часа: «Ты написал?». А еще через пару часов снова позвонит….

– «Лабух» написан в прозе. Почему вдруг возникло желание высказаться без рифмы?

– Знаете, я никогда не умел писать стихи. И не знаю, что такое «уметь писать стихи». Они либо диктуются мне откуда-то сверху, либо не диктуются. А все, что написал «по профессии», выстраивая и подгоняя, я выбрасывал. Все это оказывалось абсолютно без толку. Если в тексте нет твоего выброса энергии, – этот текст никому не интересен, ни тебе самому, ни людям…. Что такое заграница? Это одиночество. За мной, по сути, пять лет одиночества. Ходить и ждать, возникнет ли диктант в голове – можно свихнуться. А прозу писать можно. Просто сел, и пишешь. Не идет эта строка, подбираешь другую, ловишь интонацию…. А прожить надо целый день…. Вот и сидишь за компьютером шестнадцать часов.

– И так каждый день?

– Каждый. Я не знаю, как бы я жил, если бы у меня не было этой работы. По-правде говоря, я только там понял, что есть такая профессия – литератор. Надо было прожить 57 лет, чтобы понять, что такая профессия есть.

– Хорошая профессия?

– Классная. Классная профессия! Это профессия, которая дает тебе невероятный кайф. Ты сидишь за столом и не помнишь, где находишься – в Хельсинки, Стокгольме или Лондоне. Ты начинаешь жить в том пространстве, которое сам создал. Я за последние шесть месяцев в сам город, в Хельсинки, не выезжал.

– А ведь полтора десятка лет назад только по Хельсинки бы и ходили?

– Это точно. Как сейчас помню, что на 30 рублей, которые нам меняли, нужно было привезти всем подарки, а если не привез – враг. Помню, что жене всегда привозил одно и то же – кисточку для бровей. Одно время она к этому уже привыкла, и тут меня отправляют в Болгарию. Там меня опекал сын министра иностранных дел. А у болгар были такие же, как у нас, закрытые магазины… И за гонорар, который я там получил, мне в закрытом магазине навалили две тачки всякого барахла: сапог, дубленок, туфель… И с этим всем я приперся домой. После этого с кисточкой для бровей я домой явиться не могу.

– Вы на себе убедились в различиях туризма и эмиграции?

– Есть счастливые люди, которые хорошо себя чувствуют там, где им комфортно жить и не испытывают ностальгии. Они хорошо зарабатывают, спокойно живут в достатке, и абсолютно не терзаются мыслями о родине. Мне Бог такого счастья не дал, и если бы у меня не было работы, то я столько времени бы там не выдержал.

– Там не появлялось желания вести дневники?

– Когда-то в детстве, точнее – в девятом классе, я вел дневник. Исписал небольшую тетрадку, а потом ее прочитал. Прочитал и понял – какой я ангел. Все остальные засранцы, а я ангел… изо дня в день – ангел. И я решил, что это полная ерунда. Теперь с особой настороженностью читаю чужие дневники.

– Вы много написали за это время….

– Получилось, что много – пять книг. Романчик «Лабух», еще одна книга прозы – повести и рассказы, пьеса «Армагеддон», сборник эссе, большую поэму объемом в четыре печатных листа, и книгу стихов.

– Финляндия в каком-то виде присутствует в вашем творчестве сегодня?

– В Финляндии есть свои поэты и писатели – пусть они занимаются финскими проблемами. Хотя, конечно, некоторое присутствие все-таки есть. Я написал повесть, которая называется «Няхай жыве Першае мая». В ней идет рассказ о том, как два мужика приехали в Финляндию, и что с ними там происходило. И еще: в первой части поэмы действие происходит в Финляндии, а во второй – в Беларуси на моей родине.

– Но, все-таки, ваша жизнь в Финляндии – это не совсем эмиграция?

– Безусловно. Будем считать это время творческим отпуском. Но это нельзя сравнить с Варшавой, где я оказался в начале своего отъезда. Там мне было очень тяжело…. Я не знал, как мне дальше жить. Просто не знал. Свалился я полякам на голову,… очень я им нужен. Было очень тяжело принять решение, а, приняв решение, уехать. Я ведь знал, как будут подавать мой отъезд власти, знал, что будет происходить….

– Вам было тяжело оттого, что среда оказалась непривычной?

– Мне было тяжело потому, что пришлось все начинать сначала. Вначале было внимание прессы, встречи с политиками и журналистами, а потом все это, естественно, кончилось, и впереди появилась невнятная перспектива – делай что хочешь, живи, как хочешь.

– Когда вы уезжали, то знали, что вернетесь домой когда-нибудь?

– Да, я был в этом уверен. И это давало сил, потому, что это невозможно сравнить с эмиграцией 20-х годов, когда люди уезжали и знали, что больше никогда не вернуться. Но и в моем случае, с человеком происходят любопытные вещи. Однажды я прочитал у Бунина, жившего в эмиграции, такую фразу: «я начинаю забывать язык». Я раньше думал, что это он выдуривается. Там понял, что это чистая правда. Что-то происходит метафизически такое, что ты начинаешь забывать слова родного тебе языка. В своих эссе я попытался разобраться в том, что же происходит с человеком, когда он оказывается за пределами своей страны.

– Эмиграция – это внешняя жизнь или бегство внутрь себя от того, что не устраивает?

– Когда начинаешь говорить про все это, то понимаешь, что обычных слов не хватает. Вроде, и говоришь какие-то слова, а понимаешь, что передать всей гаммы происходящего не можешь. Столько лет пишу, и лишь крайне редко я вижу, что сказал так и то, что хотел.

– Когда вы заканчиваете произведение, чувство удовлетворения остается или нет?

– У всех ведь это по-разному. У меня радости после окончания работы над произведением мало-мало. Шарахнет в секунду… и все. Думаешь себе: ну, написал, а мог и не писать…. Не ты бы написал, так другой…. К сожалению, не дано мне этой радости. На самом деле, больше всего радуются написанному, графоманы. Я им завидую. Срифмует «маму» с «рамой» и радуется день напролет…. Нам в радости до них не добраться никогда.

– Эмиграция – это возможность бороться с самим собой, невзирая на внешние обстоятельства. Вы продолжаете эту борьбу?

– Я убежден, что каждый нормальный человек обязан ежедневно собой хорошим побеждать себя засранца. И в этом есть главный смысл жизни. Никто так плохо не думает обо мне, как я сам…. И каждый день во мне борются лабух и композитор.

– И побеждающий счастлив?

– Счастье – вещь условная. Я работал в газете «Знамя юности» и меня послали в деревню написать материал о мещанстве – тогда шла кампания по борьбе с мещанством. Я приехал в какую-то деревню и постучал в первый попавшийся дом. А там застолье и праздник – отмечают покупку холодильника. Вся семья радуется, стол ломится, все счастливые. Хозяин мне рассказывает: в прошлом году купили ковер, тоже праздник был…. Я приехал и написал материал о том, что никакого мещанства не существует, а дела идут нормально: сегодня – ковер, завтра – холодильник…и каждый день праздник. Конечно, материал этот никто не напечатал….

– Когда вы жили дома, в Минске, вокруг вас постоянно вращался какой-то круг людей, словно вокруг эпицентра. Теперь этого нет, но вы стали гораздо интереснее, более творчески заряженным, более живым…

– Я надеюсь, что это так. И чувствую, что сам себе я стал интереснее…. Раньше я жил по-другому. Могу даже сказать, что хитрил, сосуществуя с властями и пытаясь использовать на благое дело их ресурс. Мне казалось, что вот-вот все это обрушится, и наступят другие времена… Надо сказать, я немного переиграл с властями. В какой-то момент меня взяли за грудки и сказали: определись – ты с нами, или против. Быть с ними у меня не было никакого желания, и, в итоге, меня с треском вышибли из этой комарильи. За что я им буду благодарен до последних дней.

– В бытовом смысле жить в эмиграции проще?

– Безусловно. Бытовая составляющая жизни там решена полностью. Если здесь вызвать сантехника – это целое дело, которым должна заниматься вся семья, то там ты подобные вещи даже не замечаешь.

– Творчество бьет фонтаном, бытовые проблемы решены, вокруг великолепная природа. Средний белорус спросит: «Владимир Прокопович, в чем, собственно, проблемы?»

– Так нет проблем… Никаких… Просто хочется домой.

– А чем здесь зарабатывать, ведь за литературу тут не платят?

– Я здорово играю в преферанс. И в преферанс выиграю столько, сколько захочу. Правда, пока не знаю у кого.

С Владимиром Некляевым беседовали
Наталья Коляда и Николай Халезин