Человек-луковица :: Хартыя'97 :: Навiны

Президент Беларуси Лукашенко - персона многослойная. Добраться до сердцевины пока никому не удалось. Вспоминаю, какое впечатление произвел на меня при личной встрече Александр Лукашенко, виденный прежде только по телевизору. На экране Александр Григорьевич казался глыбой, этаким матерым человечищем, отнюдь не карикатурно выглядящим даже в хоккейном облачении. Его можно было не любить, над его высказываниями можно было подтрунивать, но нельзя было отказать телевизионному Лукашенко в обаянии и масштабе.

В жизни Лукашенко оказался фигурой еще менее однозначной. Большущая, особой формы голова напомнила мне Чиполлино – но только как если бы любимый в детстве герой постарел, заматерел, научился «строить» не только разных там принцев Лимонов и синьоров Помидоров, но и своего автора Джанни Родари... Время показало, что ассоциация с Чиполлино была не случайной. Луковица растет изнутри, и потому самое новое и свежее скрыто глубже всего. Те, кто понимал, что Лукашенко – фигура многослойная, вынуждены были, открывая каждый следующий слой, приспосабливаться к нему, едва освоившись с предыдущим. А те, кто считал Лукашенко цельной личностью, этаким совхозным монументом, упрямо прущим по избранному пути, неизменно проигрывали белорусскому президенту. И если бы не определенная наивность «батьки» (который при этом уверен, что мир несовершенен и циничен, что мировая политика строится по открытым им правилам использования нужного объекта в нужный момент и что моральные категории к ней неприменимы), управы на Лукашенко вообще бы не было.

Первый слой сформирован советским прошлым президента Беларуси. Армейский политработник и совхозный начальник, он научился общаться с людьми, научился с ними не считаться, а кроме того, стал своим для структур, которые внимательно следили за карьерой политработников и совхозных начальников. Вероятно, именно с подачи этих структур премьер-министр Беларуси Вячеслав Кебич в свое время решил использовать Лукашенко, избранного в 1990 г. депутатом, для нейтрализации возможных конкурентов в борьбе за власть и в 1993-м назначил его руководителем комиссии по борьбе с коррупцией. И вот открывается второй слой – роль народного заступника, который не пропустит даже казенного гвоздя на даче председателя Верховного совета Беларуси Станислава Шушкевича. Лукашенко со своей задачей справился: конкуренты Кебича были устранены, власть как будто бы консолидирована. Но таран не захотел останавливаться и обратился уже против своих недавних покровителей. Обнажается следующий слой: Лукашенко – кандидат в президенты.

Кажется, до сих пор никто не попытался ответить на вопрос, как это вообще могло произойти. Как летом 1994 г. мог победить на выборах человек не из номенклатуры, кандидат, с которым премьер-министр России Виктор Черномырдин, прибывший в Минск после первого тура, не захотел даже здороваться, не то что разговаривать? Что, в Беларуси была сильна оппозиция, разгромившая номенклатуру? Нет. Конечно, перепуганные августом 1991 г. депутаты Верховного совета Беларуси избрали своим председателем Шушкевича. Но тот был скорее умеренным реформатором, чем радикальным революционером, а реальные рычаги власти все это время оставались в руках Кебича. Что же произошло?

Видимо, дело все-таки именно в Кебиче: к началу президентской кампании премьер слишком далеко зашел в деле интеграции с Россией. Речь тогда не шла об утрате государственного суверенитета Беларуси, скорее исключительно о важных экономических договоренностях. Но красные директора, чекисты, аппаратчики, вероятно, отдавали себе отчет в том, что победи Кебич – и белорусская экономика станет развиваться по российским правилам. Этого реальные хозяева страны не могли допустить и сделали ставку на человека, знающего толк в консервировании. Но Лукашенко побеждает на фоне всеобщего – и не только в Беларуси – ожидания реформ. Как окрестить реформами консервирование и закручивание?

И стал виден очередной слой: перед потрясенной публикой является великий интегратор. Ничего нового Лукашенко не придумал, просто Кебичу не хватало таланта лицедея и изобретателя, а «батька» был красив, его слова ласкали слух: «союз», «союзное государство», «братские народы»... Он бил бокалы в Кремле и целовался с Ельциным в Минске, он давал прекрасную возможность использовать в предвыборной кампании Ельцина 1996 г. знамя интеграции, выбив его из цепких рук коммунистов. Он и в самом деле сумел создать иллюзию, что Беларусь у России в кармане, в то время как в кармане у него самого оказались соглашения о поставке российского сырья по внутренним ценам. Он провел консервацию, не поперхнувшись, за чужие деньги.

На Западе уже брезгливо морщились, но в Москве по-прежнему прощали все: и разгон парламента, и проведение нелегитимного референдума по конституции, и незаконное продление собственных полномочий, и исчезновение лидеров оппозиции. Лукашенко – последний диктатор Европы, комичный и страшный одновременно, – для России все еще был символом воскрешения утраченной супердержавы. Ничего не воскресало, даже и не шевелилось, но из своей игры Лукашенко выжал все что мог.

И тут пришел Путин. К этому времени соревнование между российскими политико-предпринимательскими группировками стало захватывающим и перманентным. Лукашенко не мог – да и не хотел, вероятно, – удовлетворить интересы всех этих группировок. А Путин не нуждался в мифе о Лукашенко, потому что и сам стал мифом. С Путиным не получалось. И вот тогда, к изумлению всех любителей братства и единства, открылся еще один слой: Лукашенко – государственник, националист, патриот, ревнитель белорусского суверенитета. Что, собственно, тоже не новость: для Лукашенко Беларусь – это власть, а своего он никому не отдаст. Наверное, если бы Лукашенко избрали президентом России или там союзного государства, он сменил бы белорусский патриотизм на российский либо союзный и присоединил бы к России родную страну областями, как это ему предлагал Путин. Но ведь не избрали же!

Если бы в тот момент, когда стало ясно, что долго использовать Россию не удастся, Лукашенко удался бросок на Запад, в Москве вряд ли бы сейчас размышляли о Беларуси. Но Запад Лукашенко, к его великому изумлению, не принял: брезгливость оказалась сильнее соображений целесообразности. С этого момента Александру Григорьевичу приходится исполнять сложный маневр: продолжать говорить об интеграции со страной, по сути ему враждебной, страной, от руководства которой он защищает свою власть и свое будущее.

Милошевич был готов защищаться до последнего мертвого серба. Лукашенко будет оборонять свои рубежи до последнего обнищавшего белоруса – иллюзий на этот счет у его российских собеседников быть не должно.