Мультиканальный Селин :: Хартыя'97 :: Навiны

Вряд ли найдется в нашей стране человек, ничего не знающий о журналисте Павле Селине. Его репортажи, идущие в новостных выпусках телеканала НТВ и программе «Намедни», не оставляли равнодушными зрителей по обе стороны белорусско-российской границы. Журналист, проработавший в Минске больше двух лет, был депортирован из страны белорусскими властями за профессиональное исполнение своих обязанностей и честную журналистскую позицию.

Мы беседуем с Павлом в трехкомнатной квартире, которую семья Селиных арендует в одном из спальных районов Москвы. Одна из комнат до сих пор заставлена коробками с вещами, не разобранными со времен экстренного переезда в российскую столицу. Квартира пока толком не обжита, но кухня работает «в полный накал», ведь семья Селиных и в Минске славилась своим гостеприимством и незаурядными кулинарными способностями.

– Как живется в Москве?

– Нормально живется, как везде. А если в бытовом смысле, то в Минске, конечно, было комфортнее. Там была хорошая квартира, которую мне снимала телекомпания, и не было никаких бытовых волнений. А здесь – далеко не самая лучшая квартира в далеко не самом комфортном районе. В Минске меня забирали на машине утром и везли на работу, здесь – двумя видами транспорта с тремя пересадками.

– А как изменилась работа?

– Работы не стало ни меньше, ни больше, – она стала другой. В Беларуси у меня была четкая, протоптанная еще до меня, линия. Она называлась: «Путин–Лукашенко, Беларусь–Россия». Все, что происходило в Беларуси, должно быть на экране. Кроме этого, я делал репортажи о соседях Беларуси: Польше, Литве, Чехии. А теперь, в первую очередь, изменилась форма. Я немного устал за последние десять лет работы в новостях, и решил попробовать большие формы.

– Что ты снял за этот период?

– За этот период я снял три фильма для проекта «Профессия: репортер» и программы «Намедни», с которой начал сотрудничать, еще находясь в Минске. Два 30-минутных фильма снял в Литве, а один в Польше. «Литовские» фильмы снимались для новой рубрики «Авантюра», в рамках проекта «Профессия: репортер». В ней рассказывается о людях, у которых есть экстремальное хобби, а журналист пытается это хобби освоить. В одном фильме я учился управлять воздушным шаром, а во втором – управлять спортивным самолетом и ездить на водных лыжах.

– Что оказалось самым сложным?

– Как ни странно, ездить на водных лыжах: мои 80 с лишним килограмм никак не предполагают перемещения по воде на лыжах. Три дня я пытался на них поехать – чуть не утонул во время съемок. В итоге, проехал 5 секунд.

– А что снимал в Польше?

– Фильм про польского графа Михаласа Бадаха, который живет на западе Польши. У него абсолютно потрясающий дом, настоящая графская усадьба. И в этой усадьбе у него – музей Советской армии. Он – этакий «советский польский граф», идеально говорящий на русском языке и влюбленный во все советское и военное. К примеру, он выкупил памятник Рокоссовскому, который должны были переплавить на колокол. Для польской нации Рокоссовский – позор, а для него – гордость.

– Есть жилье, есть работа, а чего не хватает?

– Не хватает людей, которых я знал в Минске – друзей, которых там обрел. Не хватает команды, хотя все эти месяцы я работал с ними и в Польше, и в Литве. Мне с ними очень комфортно. Такой команды, как мои минские ребята, у меня не было никогда до того, и, боюсь, не будет после. Когда я с ними работаю, то всегда знаю, что за мной – железобетонная стена. Еще не хватает тишины и спокойствия – в Москве очень много людей… слишком много… я бы даже сказал, безумно много.

– Кем ты себя осознаешь? Ты человек европейский, азиатский, евразийский?…

– Мультиканальный. Я родился в Бурятии, всю жизнь прожил в западной части СССР: школьные годы провел в Воронеже, там же начал работать журналистом, последние годы – в Беларуси. Я какой-то интернациональный.

– Когда ты говоришь о Беларуси, Польше, Литве, Чехии, то всегда чувствуется, что ты неравнодушен к этим странам. Откуда эта тяга?

– Просто увлекся. Мне очень близки по духу такие явления, как польская Солидарность, чехословацкая «бархатная революция»…. То, что тогда в Польше сделал Лех Валенса, меня, как человека, вдохновляет. Я преклоняюсь перед фигурой Вацлава Гавела. Эти примеры из самой ближайшей истории говорят о человеческих революциях – революциях–эволюциях. У нас-то все это тоже произошло, но жутко, брутально, с расстрелами и танками…. У нас вообще не бывает без стрельбы.

– Но тебя же привлекают эти страны не только историей и прошедшими там революциями?

– Нет, конечно. Просто я приезжаю в эти страны и понимаю, что это – мое. В них комфортно, и никто не хочет тебя убить…. Мне и Беларусь нравится гораздо больше, чем Москва. Москва – это страна в стране, анклав, не имеющий ничего общего с остальной Россией.

– Если Москва – анклав, то где размещается Беларусь?

– На отшибе. Есть деревня, а есть хутор: он, вроде бы, со всеми вместе, но, в то же время, как-то отдельно все время. Он может перестать быть хутором и слиться с деревней, а может случиться так, что этого не произойдет никогда. А еще, может деревня сгореть и он один останется…. Хотя, навряд ли эта европейская деревня сгорит.

– Ощущаешь ли ты, что европеизировался за последнее время?

– Если в сравнении, то да. Если взять воронежского корреспондента Павла Селина и минского – это два абсолютно разных человека. Когда только собирался ехать в Минск, мне мой начальник, Владимир Кулистиков, сказал: «Очень хорошо, что ты едешь в Минск. Во-первых, поживешь в Европе, а во-вторых, подрастешь, как корреспондент». Первое мне тогда показалось непонятным, а второе – обидным. Правда, сегодня я бы тоже обиделся, если бы кто-нибудь сказал, что поедешь в другое место после Беларуси и подрастешь, как корреспондент. Конечно, уровень уже совсем другой. В Беларуси я оперировал понятиями более высокими, чем собкоры в России. А что касается первой части, то действительно Беларусь – это Европа, а Минск – этакая хрустальная мечта.

– А многие минчане так не считают.

– Я пытаюсь вспомнить человека, который, идя по минской улице, бросил бумажку или плюнул, и не могу. А по Москве ты не можешь пройти, чтобы кто-нибудь не плюнул тебе на штанину. Смотришь на штанину и мечтаешь: «эх, в Минск бы сейчас»…. Сами белорусы могут этого не чувствовать, но и территориально, и ментально Беларусь принадлежала и принадлежит Европе.

– Все российские корпункты, находящиеся в Беларуси, делятся на две категории: те, кто болеет за происходящее здесь, и те, кто абсолютно безразличен. Почему ты «заболел» происходящим, и правильно ли это?

– Я на самом деле «заболел». У меня это случилось из-за того, что я близко узнал людей, находящихся по другую сторону диктатуры. Это порядочные и приятные в общении люди с очень высоким уровнем развития. А по другую сторону – люди, без какого бы то ни было уровня…. Так и сложилось по человеческим ощущениям и дружескому общению.

– С этой стороной понятно – простое человеческое общение, а как происходило общение с властной стороной?

– Вот вам пример общения с другой стороной. Пришел я побеседовать к господину Сидорскому, сейчас исполняющему обязанности премьер-министра. Камера выключена, ничего не пишется, и я у него спрашиваю: «Беларусь называют страной рыночного социализма. Я, как человек со стороны, плохо понимаю, что это такое, не могли бы Вы разъяснить мне суть этого явления?». Он мне очень серьезно отвечает: «Да, у нас рыночный социализм. Может со стороны это и необычное явление, но у нас есть мудрый руководитель, который…. И у нас не падают самолеты, нет войны, и нет долгов…». Через каждые две фразы он говорит, что происходит «под очень мудрым руководством и благодаря воле руководителя государства, глубокоуважаемого президента Александра Григорьевича Лукашенко». Может он думает, что я весь обвешан датчиками и микрофонами…. Может, если бы мы с ним встречались в лесу, и меня обыскали до нижнего белья, он бы сказал, что думает в действительности…. Хотя, навряд ли.

– Видимо, таких историй набралось в избытке за время работы в Минске?

– Есть просто смешные или грустные истории, а есть истории, характеризующие нравы власти. Минская лыжня – 2003. Приехал Лукашенко вместе со своими подчиненными покататься на лыжах. Выглядит все это уморительно – ноги у них разъезжаются, катаются нелепо… но, рассказ не об этом. Из боковой двери помещения для переодевания выходит Геннадий Новицкий, тогда еще премьер-министр, с лыжами под мышками и в шапке гребешком. Подходит к месту, где положено кататься, а там стоят президентские охранники. Он подходит к оцеплению и что-то говорит, а его не пускают, объясняя, что там президент. Новицкий говорит, что ему понятно, что там президент, но он – премьер. Охранник отвечает, что ничего не знает, и «мне команды не давали». Новицкий говорит: «Я – премьер, моя фамилия - Новицкий!!!». А тот отвечает: «Да, не знаю я вас!». Секунд через тридцать подбежал охранник Новицкого и договорился с охранником Лукашенко, чтобы премьер-министра пустили покататься на лыжах.

– Тебе не предлагали перейти на Белорусское телевидение, чтобы «повысить свой уровень журналистики»?

– Мне бы хотелось, конечно, поработать под началом таких выдающихся деятелей телевидения, как нынешнее руководство БТ, но навряд ли я смогу соответствовать их высоким требованиям. Один мой знакомый, живущий в российской провинции, работал на президентских выборах в штабе у Лукашенко. У него серьезно болела жена, и позарез нужны были деньги. А он, человек с огромным чувством юмора, и может даже в самой гнусной ситуации найти положительные стороны,… особенно если жизнь заставляет.

Он должен был снимать для БТ какие-то предвыборные сюжеты о Лукашенко. Дали ему оператора, он отснял сюжет, и после съемок приехал к руководству белорусского телевидения, и говорит: «Может у вас есть оператор получше, а то этот вообще снимать не умеет?». Они спрашивают: «А какой должен быть оператор?». Он, шутя, отвечает: «Оператор, в моем представлении, – это телохранитель журналиста, а хороший телохранитель – это немой кавказец, которому ты в детстве спас жизнь, и потому он предан тебе до смерти». Повисает пауза, все начальство каменеет, глядя друг друга, потом все смотрят на него и самый главный начальник говорит: «У нас маленькая, но очень гордая страна, где уважают каждую национальность!». После этого он перестал шутить. Я так же, как и он, так и не понял, как с этими людьми общаться. Мы просто думаем с ними по-разному… и говорим… и живем.

– Белорусские государственные газеты упрекали тебя за то, что ты был «ангажирован» некими политическими силами….

– Я, если и был ангажирован, то только лишь своим представлением о журналистской этике. А читать «Советскую Белоруссию» было очень смешно. В статье, по какой-то причине, доминировали два понятия – «сопли» и «зад». «Развозить сопли», «без сопливых разберемся», «дали пинка под зад», – просто фрейдизм какой-то.

– Где проходит та грань для журналиста, когда он еще «над схваткой», или уже внутри ее?

– Я не знаю где грань. Видимо, в каждой ситуации она в различных местах. С самого начала я придумал для себя следующую формулировку, на которую мне никто ничего так и не смог возразить: «Если бы я был корреспондентом страны, которая находится далеко от границ с Беларусью, то, возможно, я бы делал не такие резкие репортажи. Мой народ и я, в том числе, доверили свои интересы российскому правительству, которое строит геополитический, военный и экономический союз с существующим руководством Беларуси. И мы должны знать о том, что там происходит в действительности. У меня есть право на те вопросы, которые я задаю, и темы, которые я освещаю. От этой информации зависит будущей моей страны, моего народа, моих детей и жены».

– Диктатура и демократия - они дают разные права и возможности журналистам?

– Однозначно, разные. При диктатуре журналиста захватывает азарт преодоления. Ведь со мной могло случиться что угодно, а у меня жена, два ребенка…. Но опасность осознаешь уже потом, когда что-то произошло. Ты ни на минуту не забываешь, что живешь в обстановке тотальной прослушки и слежки, в обстановке, когда любое сказанное слово может повернуться так, а может иначе. Это, как в тюрьме – «упадешь – забьют ногами», так и в условиях диктатуры быть журналистом. Чем плотнее вокруг тебя сжимается кольцо режима, тем более открыто ты высказываешься, чтобы «не забили». Но и в тех, и других условиях нужно работать по совести.

– Депортация тебе сильно «смешала карты»?

– На самом деле, мы планировали через год переезжать. Журналистам нельзя находиться на одном месте больше четырех лет, потому что теряешь остроту ощущений, и наперед знаешь, что будет происходить в ближайшие месяцы, а то и годы. Кроме этого, как раз через год должна была начаться журналистская «карусель» – это когда мурманский корреспондент едет в Киев, парижский в Литву, минский в Лондон и т. д. Я через год был бы к этому готов. Как ни печально, но моя депортация сместила этот процесс на год не только для меня, но и для многих других журналистов нашей телекомпании.

– А как отреагировали дети на то, что Вас депортируют?

– В момент тех событий они находились у бабушки в России, но когда мы с женой им позвонили, чтобы сообщить эту новость, они не удивились. Ведь дома, после полученного предупреждения МИДа, на протяжении года велись эти разговоры. Они только спросили, где мы будем жить. Мы сказали, что в Москве. Ответ был следующий: «Это хорошо. В Москве метро глубокое, а в Минске – нет».