Просто настоящая женщина :: Хартыя'97 :: Навiны

Она появилась на белорусском политическом небосклоне не по своей воле. На политическую арену ее вытолкнула власть, пытавшаяся скрыть тайну исчезновения ее мужа – известного бизнесмена Анатолия Красовского. Эта спокойная, обаятельная, жизнерадостная женщина вынуждена была испытать на себе методики противодействия кризису, наступившему после самого тяжелого удара, который может пережить любящая женщина – потери любимого человека. В молодости, защищая диссертацию, она не предполагала, что когда-то применит полученные знания для того, чтобы самой вернуться к жизни.
Сегодня в рубрике «Персона» – кандидат педагогических наук, лидер гражданской инициативы «Мы помним», член Совета Демократического блока «Свободная Беларусь» Ирина Красовская.

– Ирина Чеславовна, откуда берет начало ваш род?

– Мой отец родом из Западной Беларуси. Все жители того хутора, где он родился, считали себя поляками, ведь Воложинский район до 1939 года был частью Польши. Их понимание Родины сводилось к тому, что они считали себя поляками, а место, где они живут – частью Польши. Моя мама родом из России, а я по паспорту белоруска. Вот такой «интернационал».

– По какому же принципу Вы выбирали себе национальность?

– Когда я получала свой паспорт, в отделение милиции не хватало людей, чтобы оформлять документы. Всех, у кого был красивый почерк, пригласили выписывать паспорта, в их числе была и я. Так получилось, что сама себе выписывала паспорт. Когда дошла до графы «национальность», подумала: «Мать – русская, отец – поляк, значит я – белоруска, потому что родилась и выросла в Беларуси».

– Какое впечатление из детства было самым ярким и что вспоминается сейчас из того времени?

– Большинство соседей на нашей улице были евреями. Я дружила с соседскими детьми, и мы вместе ходили в школу. Соседи всегда принимали участие в моем воспитании, и очень тепло ко мне относились, ведь я росла без отца, а мама работала дни напролет. К сожалению, многие из них уже умерли, но мы до сих пор дружим с их детьми, и они очень беспокоятся за меня. Самое яркое впечатление детства оставила их бабушка. Она шикарно готовила еврейские блюда, а больше всего я любила, когда она готовила бонду – еврейский хлеб из картошки, что-то между белорусской картофельной бабкой и ржаным хлебом. Он был серого цвета,… вкус этого хлеба я никогда не забуду.

А еще в сознании ярким пятном остались поездки в цирк. Поездка в цирк занимала целый день: нам выделяли маленький убогий автобус от маминой работы, все в него садились, и мы ехали в Минск вместе с родителями. В цирке нам покупали мороженое и конфеты «Мишка косолапый», а мы все были нарядно одеты. Это было такое счастье!.. А на обратном пути было самое интересное – мы останавливались в лесу, доставали хлеб, огурчики, купленную в Минске «докторскую» колбасу, которой у нас в Воложине не было…. Наши родители выпивали, мы ели колбасу и всем было так хорошо,… все были счастливы. Я тогда думала, что такая счастливая жизнь может быть только в нашей стране.

– В вашей семье были еще дети?

– Нет, я была единственным ребенком.

– Расти одной было тяжело?

– Большая семья всегда защищает человека. Сестры, братья, отец, мать – все разделяют проблемы и ответственность между собой. У меня же это в жизни отсутствовало, а потому чувство незащищенности осталось с детства. Только когда я вышла замуж, и у меня появились родственники мужа, родились дети – пришли ощущение большой семьи и чувство защищенности. Но, после того как мой муж исчез, чувство из детства опять вернулось. Сегодня такое ощущение, что я пришла туда, откуда начинала. Я поняла, что теперь – старшая и мне нужно дать защиту моим детям – моей семье.

– Вас воспитывали в жестких правилах?

– Моя мама работала с утра до ночи, и поэтому я была предоставлена сама себе. Это давало достаточную свободу, но и повышенную ответственность. Мама никогда не проверяла, как я сделала уроки, потому что была уверена во мне. Еще в детском саду, когда мне было пять лет, она записала меня в библиотеку. Я брала там огромное количество книг и все их прочитывала. Бывали случаи, когда я возвращала шесть книг обратно через три дня и библиотекарь не верила, что все их можно прочесть за такой срок. Она спрашивала содержание всех книг, и я дисциплинированно их пересказывала. Потом она перестала удивляться и разрешила мне доступ в зал редких книг, куда вход для других был закрыт. Библиотека сформировала мое отношение к миру. Думаю, что именно это спасло меня в жизни, так как влияние улицы и свободной жизни все-таки было достаточно сильным.

– В чем это влияние выражалось?

– Мы делали все, что нам было интересно: катались на санках с каких-то невероятных гор, попадали в полыньи, купались в грязных лужах, убегали за двенадцать километров от дома на реку. Мы брали там лодку и катались, хотя никто из нас не умел плавать…. Но, хотя вольность и была, сама система воспитания строилась на тотальном ограничении. Люди поколения моей матери, пережившие войну и сталинские репрессии, понимали, что лучше сидеть тихо и не высовываться. Все ответы мамы на мои просьбы начинались со слова «нет».

– А было желание пойти вопреки всем «нет»?

– Практически каждый день учебы в первом классе, Циля Яковлевна, моя первая учительница, оставляла меня после уроков, потому что я мешала другим детям учиться. Это происходило из-за бесшабашного поведения, а не из-за учебы, ведь училась я хорошо и окончила школу с золотой медалью. Просто мне становилось неинтересно, и я могла сделать какую-нибудь маленькую гадость. Правда было это только в начальной школе, а потом сработала система моральных ограничений маленького города. В провинциальных городах люди рано становятся консерваторами. Жизнь ограничивается рамками поведения, принятыми в этом городке, и ты не вправе их нарушать.

К окончанию школы я была тиха, скромна и пропитана коммунистической идеологией. Бесконечные политинформации, комсомольские собрания в отсутствие альтернативной информации приводили к безоговорочной вере в то, что «комсомолец – это достойная смена коммуниста». Причем, я с легкостью учила «Принцип демократического централизма» и прочие глупости, которые невозможно было понять логикой. Я этот «принцип» разложила на составляющие и честно попыталась их понять.

– Ощущение «лучшей страны» не пропадало?

– Да, мне искренне казалось, что наша страна самая лучшая. Телевизор у нас дома появился тогда, когда я была уже в пятом или шестом классе, – его подарили маме богатые родственники. Помню, как смотрела Олимпиаду по телевизору, лежа на диване, в нашей однокомнатной коммунальной квартире, где все удобства были на улице, и где нужно было топить печку, заготавливать дрова, а за водой нужно было ходить в соседний двор. Я смотрела в экран, в котором с трудом можно было что-то разглядеть, и говорила маме: «Мама – мы живем в самой счастливой стране в мире!».

Вспоминаю это и думаю: какой же мощной была идеологическая машина, если человек, живущий в таких условиях, думал, что он живет в раю. Точно также сейчас живут пенсионеры, которые никогда ничего не видели, кроме своего городского поселка, и думают: «как хорошо, что нет войны и водка дешевая». Еще удивляюсь тому, как в тех скотских условиях мы выжили и стали нормальными людьми?

– Воложин был частью территорий, на которых проживали этнические поляки. Отличались ли ментально эти люди?

– Люди, живущие там, были католиками и считали себя поляками. Они очень внимательно относились к своему прошлому и своей культуре. Те люди, которые успели пожить «за польским часом», любили говорить, что «раньше все было не так». Они ощущали ностальгию по прошлой жизни. Эти воспоминания приносили сомнения в наши неокрепшие мозги, но тоталитарная идеология поглощала эти капли инакомыслия.

– Какие воспоминания связаны с первым походом в школу?

– Меня не хотели брать в школу потому, что к тому моменту мне не исполнилось семь лет. Когда моя мама пришла в школу и попросила, чтобы меня туда взяли, ей ответили: «У нас в классе 43 человека, мы не можем взять вашу девочку – она будет 44-ой!». Мама объяснила, что я умею читать, писать, и хожу в библиотеку с пяти лет. Учительница попросила меня прочитать какой-то текст и после этого сказала: «Такая симпатичная девчушка, пусть ходит в школу». А первые ассоциации с посещением школы связаны с запахом краски и партами коричневого цвета, к которым все прилипает. А еще с гладиолусами и георгинами – это были любимые цветы в нашем городе, их все выращивали для того, чтобы дети пошли в школу первого сентября «как все». Когда первый раз пришла в школу, я увидела симпатичного мальчика и сказала, что хочу с ним сидеть. Меня с ним и посадили.

– Какие-нибудь обиды на школу остались в памяти?

– Я закончила первый класс с отличием, а всех отличников награждали в конце учебного года книгами. Учительница принесла огромную стопку книжек. Я увидела толстую красивую книгу, которая называлась «Русские народные сказки» и подумала, что ее подарят мне, как лучшей ученице в классе. Учительница сказала: «Эту книгу мы подарим Свете. Она очень хорошо себя вела. А тебе мы подарим…», – и выбрала самую тонкую книжку, – «… книжку, которая называется «Владимир Ильич Ленин». Ленин всегда себя хорошо вел, эта книга специально для тебя, чтобы ты тоже вела себя хорошо!». Я была ужасно расстроена. Во-первых, я эту книгу пять раз читала до этого, во-вторых, она была очень тонкая, а в-третьих, она была ярко красного цвета с портретом Ленина. Эта книга, с надписью «Лучшей ученице первого класса СШ №2 г. Воложина», до сих пор у меня хранится. Когда-нибудь покажу эту книжку своей внучке, только вот думаю, что она не поймет, чей портрет на обложке и спросит: «Это кто?».

– Хочется вернуться в школьные годы?

– То, что было потом, было гораздо интереснее и лучше, чем школьные годы. Никакой ностальгии по детским годам, по школе, у меня нет. Возвращаться не хочется, но в школе случилось то, что оставило след на всей моей жизни. Эта встреча с моим мужем.

– Эта встреча произошла, когда Вы учились в школе?

– Наша встреча произошла в школе, когда мне было 14 лет. Он приехал на практику от БГУ и стал преподавать физику и астрономию. Ему было 20 лет. В моем классе он не преподавал, поэтому я его видела только издалека. Во-первых, пришла пора влюбиться; во-вторых, он был «пришельцем», то есть нездешним; в-третьих, он был умным и красивым. При таком стечении обстоятельств, мне казалось, что краше его в мире нет. Мы с ним не общались и только иногда встречались на общих школьных мероприятиях. Все девчонки и молодые учительницы в школе были в него влюблены. А когда я училась в 10-м классе, он стал преподавать у нас астрономию.

Это были такие интересные уроки, которые я никогда не забуду. Он проводил уроки в вечернее время на школьном дворе. По тем временам – это была вольность невероятная. Как-то одна девочка заболела, и ее родители сказали, что это из-за того, что уроки проводятся в вечернее время на улице. После этого у него были большие неприятности. Но он был очень свободолюбивый человек и на такие неприятности внимания не обращал.

– Вы начали встречаться, еще учась в школе?

– Нет, после того, как я закончила школу. Я поступала в медицинский институт и не поступила. Вернулась домой, настроение было ужасным, была осень: грустно, серо. Очередное разочарование поселилось у меня внутри. Казалось, что жизнь дала сбой. Я шла по центру Воложина и увидела его. Он тогда уже работал в райкоме комсомола. Верил в то, что это святое дело, как и большинство из нас. Толя сказал, чтобы я не переживала и он поможет мне подготовиться к экзамену по физике для поступления в следующем году.

Мы начали встречаться, и Толя действительно готовил меня к экзамену. Буквально перед экзаменами он сказал, что считает мое поступление в мединститут неправильным, так как это вредная профессия для женщины и, что мне лучше поступать в пединститут на дошкольный факультет. Я не имела малейшего представления, что это такое, кроме этого я не умела общаться с детьми. Он сказал: «Не переживай, там научат. Это классная профессия для женщины и очень хорошо для семьи». У нас уже тогда была большая любовь. За месяц до поступления я начала вместо физики учить русский язык. Мама подумала, что у меня с головой не все в порядке.

– Удалось поступить?

– Да, на удивление я поступила на дошкольный факультет Минского пединститута. Заявлений было около семисот, а набирали только 25 человек. Сначала я поселилась в общежитии, где в одной комнате размещались пять человек. Любая еда, попадавшая в комнату, съедалась в одну секунду. От этой жизни в общежитии осталось два воспоминания: голод и холод. Год я вытерпела. В течение этого времени мы продолжали встречаться с Толей, а в конце года поженились.

– Как проходила ваша свадьба?

– Я окончила первый курс и поехала к маме в Воложин на летние каникулы. У нас во дворе был маленький огородик, на котором я и полола грядку в тот момент, когда приехал мой Красовской. Я ему говорю: «Привет, а ты чего здесь?». Толя отвечает: «Да вот приехал. А у тебя паспорт есть? Дай мне его». Я пошла, вымыла руки, он попросил меня переодеться. Я надела кримпленовое платье ярко-розового цвета. Затем он спросил, если у меня пять рублей. На мой вопрос «зачем?», сказал «надо». Садимся в машину его друга и едем: я не понимаю, куда меня везут. Проехали километров десять и приехали в соседнюю деревню. Я спрашиваю: «Куда мы едем?». А Толя говорит: «Расписываться. Чего время тянуть?».

Приехали в сельсовет, нас расписали и говорят, что теперь молодожены могут выпить. Для этого нужно было купить «Зубровку», которая продавалась прямо там. Стоила «Зубровка» 2 рубля 70 копеек, да за регистрацию нужно было отдать 2 рубля 50 копеек. Тут я и поняла, для чего нужны были 5 рублей. Секретарь сельского совета, которая нас регистрировала, посмотрела на меня и спросила только: «А мама знает?». Я ей ответила: «Еще нет». Мне было тогда 19 лет.

– Как мама отреагировала на такой сюрприз?

– Маму мы забрали с работы днем. Толя едет и говорит: «Нина Семеновна, вот у Вас была дочка, а сейчас еще и сын есть». А мама: «А что такое?.. А почему?..». Мы ей сказали, что поженились. Сначала она думала, что мы шутим, а когда поняла, что это правда, начала плакать. Толя ей говорит: «Ну, что вы плачете? Такая радость!». Мама рукой махнула, пошла в кладовку, принесла оттуда бутылку шампанского и выпила за то, чтобы мы были счастливы. Мой муж выпивает бокал шампанского и говорит: «Ну, ладно я поехал, у меня дела в Минске». Остались мы с мамой, она начала опять плакать, а я так и не поняла, что произошло.

– Потом и Вы переехали в Минск?

– Да, год мы снимали квартиру. Толя в то время работал в Национальном институте образования, в том, в котором я работаю сейчас. Он, когда увидел этот институт, его тихие большие коридоры, высокие потолки, сказал, что будет здесь работать потому, что в нем «тихо, красиво и солидно». У него все получалось легко….

– Дети у Вас родились после учебы?

– Нет, во время. Через год после свадьбы у нас родилась Ксюша. В это время Толя уехал на шесть месяцев на стажировку в Москву, а, вернувшись, сразу построил кооперативную квартиру. Ксюше было 11 месяцев, когда мы въехали в новую трехкомнатную квартиру. Это был шок после жизни в однокомнатной коммунальной квартире. Мы отдали Ксюшу в ясли, и я продолжила ходить на занятия. Как-то умудрилась окончить институт с красным дипломом. А спустя четыре года родилась Лера.

– Можете вспомнить свои ощущения от новой квартиры?

– Толя позвонил мне в Воложин, я там была с Ксюшей, и попросил приехать посмотреть квартиру. Приехала и увидела квартиру в хорошем районе, в новом доме и с запахом краски, как в первом классе. Там были очень красивые обои…. Я таких обоев никогда в жизни не видела, они были в красную клеточку…. А еще, очень красивая спальня. Когда я это все увидела, села на кровать и начала плакать. Толя спросил, почему я плачу. А я реву и говорю: «Я хочу домой к маме». Я не была готова к такой красивой жизни.

– Толя был «принцем на белом коне», без проблем и неприятностей?

– Нет, он не был принцем – он был лучше. Он был очень нестандартный, открытый и прямой человек. Из-за этого у него было достаточно много проблем и неприятностей. Все эти проблемы я пережила вместе с ним. Его жизнь – не жизнь везунчика, которому все падает с неба. Мы выстрадали все проблемы и успехи вместе.

– Вы всегда были таким общественно активным человеком?

– Нет, я всегда была тихая, спокойная и затюканная жизнью мамаша. Это Толя меня разбаловал, постоянно говоря мне, что я очень умная и красивая.

– Как долго Анатолию пришлось доказывать, что он достоин Вас или этого не пришлось делать вообще?

– Ему не пришлось этого делать. Мне всегда было интересно с ним. Он занимался вопросами этики и психологии семейной жизни, написал книгу «Мальчик. Юноша. Мужчина». Толя всегда мне говорил, что семейный труд гораздо более сложен, чем профессиональный, общественный или любой другой, и если ты хочешь иметь хорошие отношения в семье, необходимо постоянно трудиться, точно так же, как трудишься на своей работе, а иначе не будет результата. Он был очень правильным человеком и делал все для своей семьи.

– А сколько лет совместной жизни прошло, когда Вы поняли, что он именно тот человек, о котором вы мечтали?

– Я поняла это сразу, когда мы только познакомились, хотя он и не был тогда моим. Любовь – чувство иррациональное. Я не могла понять, почему он – мой, но чувство было очень сильным. Когда рядом с тобой человек более интересный, чем ты, когда у него более широкий взгляд на жизнь, то ты полагаешься полностью во всем на него, ты строишь свою жизнь в соответствии с его путем. Когда ты живешь много лет, то понимаешь, что другого просто быть не может. При всех взлетах и падениях нашей любви, у меня никогда не было мысли начать жизнь с кем-то другим.

– Если у Вас происходили какие-то конфликты, как Анатолий просил прощения?

– Я уже этого не помню. У нас никогда не было затяжных конфликтов и длительного молчания. Обычно мне приходилось просить прощения. Если уж это происходило, то я говорила: «Ну что, будем мириться? Ты был не прав», а он отвечал: «Нет, это ты была не права». Я завершала: «Нет, ты был не прав, ну ладно – оба не правы».

– А если возникали конфликты между вами и детьми, то чью сторону занимал Анатолий?

– Меня он никогда не давал в обиду. Ни-ког-да! Даже детям.

– Вас не пугала его масштабность?

– Пугала. Я всегда этого боялась. Он был такой неохватный, необъемный, в нем было столько проектов, нереализованных идей, желаний, стремлений…. Меня это очень пугало, но человек настолько индивидуален, что даже жена не может претендовать полностью на своего мужа. Он – личность, и отвечает за себя, за свои поступки…. Никто не вправе вмешиваться. Хотя я Толе часто говорила, чтобы он внимательнее смотрел, что происходит вокруг него.

– Вы работали вместе?

– Да, мы работали вместе. Этого я тоже всегда боялась, потому, что у меня была своя профессия, связанный с ней круг интересов, и когда он предложил мне работать вместе с ним, я очень долго сопротивлялась. Но в какой-то момент решилась. Кстати, именно тогда, когда мы начали совместную работу, произошло наибольшее сближение. После этого я стала его лучше понимать, но старалась не влезать в те серьезные вопросы, в которых мало понимала. Я занималась вопросами рекламы, персонала…. Ему было очень комфортно, потому, что я всегда была рядом с ним. Толе нужно было, чтобы я была в офисе, чтобы чувствовать, что у него есть тыл, и решать те вопросы, которые он мог доверить только мне. Для него психологически это было очень важно.

– К сожалению, мы подошли к печальной теме. Случилось так, что вашего мужа похитили, и началась не жизнь, а скорее биологическое существование. Как удалось не только подняться на ноги, но и начать действовать?

– Я сама себе удивляюсь. Как удивляюсь внутренней силе Светланы Завадской, Зинаиды Гончар и Ольги Захаренко. Я смогла подняться потому, что понимала, что должна это сделать ради детей и своей матери. Если не станет и меня, то о них не позаботиться никто. «Я им должна», – с такими словами я поднялась и начала заниматься семьей: покупать продукты, кормить и искать правду о том, что случилось с моим мужем.

В течение жизни передо мной ставились все более и более сложные задачи, и я вынуждена была их решать, теряя силы и здоровье. Когда это случилось с Толей, я не могла разговаривать с журналистами – каждый их вопрос был словно путь на эшафот. Но это нужно было пройти. После того, как начались какие-то странные публикации, неточное изложение событий и искаженное восприятие проблемы обществом, я поняла, что если не начну разъяснять, то этого не сделает никто.

– Как Ваш новый общественный статус восприняли мать, дети, друзья и общество?

– Очень неоднозначно. В нашей ситуации, как известно, кто высовывается, тот и получает. Моя мама, как и в детстве, говорила мне: «Не говори ничего, не ходи никуда, ничего ты не исправишь». Моя младшая дочь, Лера, сказала: «Ты должна это делать. А кто еще это сделает?».

Что, касается друзей, то они отнеслись по-разному. Большинство из них бизнесмены, люди удачливые по жизни. С одной стороны, они осуждают тех, кто совершил этот акт насилия, а с другой, боятся за меня, говоря, что если буду высовываться, то у меня будут неприятности со стороны тех, кто похитил Толю.

– В политической среде некоторые персонажи возмущаются вашими поездками и выступлениями за рубежом.

– Никто из них не может прочувствовать, что такое бесконечное количество раз сотням людей рассказывать свою историю, переживая ее снова и снова…. И я никому не пожелаю таких заграничных поездок.

– То, что произошло, Вы не воспринимали как наказание?

– Та жизнь, которой мы живем, предопределяет неприятности, которые происходят с нами. Если бы мой муж не был крупным бизнесменом и не поддерживал демократические силы, то с ним ничего бы не случилось. Я как-то прочитала, что горе сыпется с небес в какое-то одно место, и совершенно случайные люди попадают в этот круг, а вот счастье дается лишь за что-то….

– Мог ли Анатолий быть уверен в том, что Вы будете так бороться за него, за его имя?

– Думаю, мой муж был в этом уверен. Он постоянно стремился создать для меня такие условия, в которых я могла проявлять деловую и общественную активность. Поскольку у меня была очень спокойная жизнь, у меня был тыл, я понимала, что мне это не нужно. Но мой муж всегда осознавал, что может рассчитывать на меня в самых сложных ситуациях. Эта ситуация наступила, и я поняла, что могу сделать многое ради своего мужа и детей.

– Вы верите, что истина будет найдена и все причастные к этому преступлению, понесут наказание?

– Я не сомневаюсь в этом ни на секунду. Вся история говорит о том, что все тайное становится явным. Я понимаю: то, что мы делаем, должно сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Даже если бы я знала, что мои действия ни к чему не приведут, я все равно бы это делала…. Потому, что должна, и потому, что не могу спокойно наблюдать за тем, как уничтожают мою семью. Этого я никому не позволю.

С Ириной Красовской беседовали
Наталья Коляда и Николай Халезин