Наш Быков :: Хартыя'97 :: Навiны

19 июня Василю Быкову исполнилось бы 80 лет. Он ушел год назад, 22 июня. Это, вне всяких сомнений, самая черная дата в истории белорусской литературы и вообще белорусской истории за последние почти полвека. Ко дню рождения Василя Владимировича общественным объединением «Кніга» издан сборник воспоминаний «Наш Быкаў» (составитель — Г.Буравкин), в котором представлены воспоминания родных и близких Василя Быкова, людей, хорошо его знавших. Среди них и Лазарь Лазарев, главный редактор журнала «Вопросы литературы».

— Лазарь Ильич, ваше знакомство с Василем Быковым началось с переписки. В каком году вы впервые свиделись? Помните, какое впечатление произвел он тогда?

— Мы познакомились в 1963 году, после того, как в «Новом мире» была напечатана моя первая рецензия на Быкова. В Гродно я поехал ранней осенью 1974 года. О моем приезде Василь Владимирович подробно написал в своей мемуарной книге. Но не он меня поразил, а отношение к нему тамошних властей. Его становившаяся всесоюзной известность вызывала у них растущую подозрительность.

— Быков время от времени просил вас прочитать его рукописи: «хотел посоветоваться», «когда у него возникали какие-то сомнения». О каких именно рукописях и сомнениях речь?

— Таких случаев было много. Тем более что меня интересовала каждая новая вещь Василя Владимировича. Он знал это и, когда это было возможно, присылал мне рукописи. Для ясности: я не был его «домашним» редактором, просто внимательным читателем, вкусу которого он, видимо, доверял. Своими соображениями я делился с ним или по телефону, или в письмах.

***

«Действительно, — писал он мне в ту пору, — очень многое из настоящей правды о войне мы не сказали. Мне кажется, что мы еще идеализируем и работаем по старым, во многом от сталинской школы канонам не столько вглубь, сколько вширь. Не удивительно поэтому, что при сравнении даже лучших наших произведений о войне с однотемными вещами Чехословакии, Югославии или Польши мы зачастую выглядим до жалости убого. А ведь время идет, уходят из жизни те, что вынесли на себе всю тяжесть войны, и грядущим поколениям останется пропагандистская литература, сработанная по утилитарной мерке каждого данного времени, а вовсе не по большой мерке правды. Некрасов, Казакевич, Бакланов, Бондарев, еще пять-восемь человек, по-настоящему правдивых и высокоталантливых, но ведь это для такой страны до обидного мало.

Конечно, нужна гражданская смелость и нужен талант, но какой же силы должен быть талант, чтобы пробить собой глыбу яростного чиновничьего сопротивления и сделать рукопись достоянием литературы! Вот и приходится, в должной мере не обладая им, временно отступать, как это случилось у меня с «Балладой». (Насколько помню, я в своем письме критиковал «Альпийскую балладу», считая, что эта вещь написана ниже его таланта, что в ней он отдал дань беллетристике. — Л.Л.) В памятную пору встреч и проработок пришлось отложить рукопись совершенно другого характера и взяться за менее всего мне подходящее. Да и та издавалась с огромным трудом, печаталась с купюрами, множество раз переделывалась и редактировалась. А «Западня»! За два года этот рассказ обошел почти все редакции (кстати, на белорусском языке так до сих пор и не опубликован) и вышел в свет переделанным наоборот (впрочем, даже без моего в том участия). В Белоруссии мои книги годами не издают под различными предлогами, ортодоксальная критика сначала выступала категорически против, а теперь обычно замалчивает их. Как правило, после очередной редактуры сам начинаешь ненавидеть свое творение, но бессилен что-либо исправить в нем.

Впрочем, надеюсь, Вы и без того все это отлично знаете. И понимаете. Вы не можете не понимать, я в этом уверен.

От войны у меня так много в голове и на сердце, что, думается, хватило бы на всю жизнь. Но порой становлюсь в тупик: а стоит ли? Не бросить ли все это и не переквалифицироваться ли в дрессировщика каких-либо зверюшек для цирка. Наверно, это было бы интереснее. И все это не потому, что тяжело, а потому, что бесполезно. Если бы пусть титанические усилия давали какой-нибудь сносный результат. А то ведь нет результата. Есть его противоположность…»

— Ваша книга «Василь Быков», вышедшая в 1979 году, тоже имеет свою историю по причине того, что в ней была глава о повести «Мертвым не больно». Вам тогда предлагалось «крамольный» раздел изъять, поскольку о нем стало известно Севруку. Иначе книга не выйдет. Вы отказались: «Пусть не выходит!» Вы действительно были готовы пожертвовать книгой из-за главы?

— Действительно был готов. Это была не первая моя книга, и презирать себя, покорившись властям, у меня не было никакого желания.

— Книга все-таки вышла. Позже вы думали выпустить дополненное анализом произведений Быкова, появившихся после вашей книги, издание. «Не вышло, — это ваши слова, — отказали, думаю, скорее всего, не обошлось без руки Севрука». Не расскажете ли подробнее?

— Какие подробности? Отказали и все: «В наши планы не входит…» Но эти планы утверждались Севруком и его подручными. А о его реакции никаких сомнений у меня не было. Тем более что Быков был не единственным объектом его бдительного внимания. Но Быкова он ненавидел особенно яростно, на его разгроме сделал карьеру.

— Уже в 90-е годы начинается новая, никогда не прекращающаяся кампания по травле Быкова. Если правильно понимаю, виновником этого вы считаете Севрука. Однако, на ваш взгляд, один ли он стоит за этой травлей? Нет ли за этим «высочайшего благословения»?

— Конечно, не один Севрук, а сложившийся в Беларуси режим. Но я называю Севрука, потому что для грамотного русского читателя это — ясное олицетворение господствующего тоталитарного зла.

— Обращался ли когда-либо Быков к вам за помощью?

— Да, конечно, какие-то возникавшие в Москве проблемы мне решить было проще. Но все это пустяки, которым люди, дружа, не придают значения. Думаю, что не придавал им значения не только я, но и Быков, хотя был он человеком в высшей степени деликатным.

***

…Письма Василя становились все мрачнее и тревожнее. Вот несколько отрывков:

«Жизнь становится все отвратительнее во всех отношениях, а у нас эта отвратительность накладывается на неотвратимо надвигающуюся старость. Кажется, из всех зол эта последняя будет самой удручающей. Не знаю, по какой из причин, личной или общественной, но куда-то все дальше уходит литература. Не только сам не пишу, но даже не хочется читать, тем более что почти все (все!) московские журналы от нас отрезаны (нет подписки), а теперь вот отрезают и последние демократические газеты (на второе полугодие). Например, нет подписки на «Известия», которой я особенно дорожил. Минских газет хватает, но это почти все официозы, конечно, коммунистические, за исключением 2–3 малоформатных, которые имеют по 3–4 судимости и пустые счета в банках. Проблема политическая все та же: коммунистический тоталитаризм в условиях экономической катастрофы…»

«С поездками, кажется, все кончено. Ездить некуда. Да и незачем. Рейсовые автобусы отменены. А на своей машине — 1200 руб. литр бензина. При моей пенсии 80 тысяч, что равно 13 долларам. Ирина получает еще меньше (55 тысяч)… А я думаю, круг замыкается. Началась жизнь в нужде, недоедании, тем и закончится, по всей видимости. Хотя и то благо — не будет о чем сожалеть…»

«Посылаю тебе мою злосчастную статью, надеюсь, что все это дойдет до тебя — обычно сейчас не доходит. Прежде, перлюстрировав, оригинал посылали адресату, теперь пожирают с потрохами. И — без следа. Жизнь стала сволочная во всех отношениях и, кажется, все ухудшается».

— Последний раз вы встречались уже во время церемонии вручения премии «Триумф»?

— И не только. Был на вручении Василю Владимировичу Государственной и Ленинской премий, был в Минске, когда отмечалось его 60-летие. Мне кажется, это подогретое наградами внимание его тяготило, он каждый раз хотел поскорее уйти в «тень».

— Вы же, когда Быков уже жил в Праге, не раз созванивались. Последний раз разговаривали, когда он должен был лечь в Боровляны. Если это не будет бестактным, хочу спросить, о чем тогда говорил Василь Владимирович?

— Говорили о бытовых заботах и болезни. Я начал понимать, что дело совсем скверное. А до этого надеялся, что пронесет.

***

…Вот его письмо из Праги — перед отъездом в Минск. Это прощальное письмо — только он, конечно, этого не говорил, он ведь был из тех, кто молча терпит свои беды, да и так все было понятно: «Прошел месяц со дня операции, — писал он, — но я все не могу прийти в норму. Острые боли прошли, но тупые остались. Эти донимают по-прежнему, особенно ночью. В ближайшее время предстоит несколько курсов химиотерапии, не знаю, как она мне обойдется. А вообще, кажется, я сделал ошибку, доверившись друзьям и обратившись к медицине. Ну немного побаливало в боку (иногда), вроде ничего страшного. А теперь в одночасье из нормального превратился в инвалида. Действительно — не тронь лихо, пока оно тихо. Не знаю еще (не говорят), сколько там метастазов. И где?..

Валя Оскоцкий прислал мне очень обстоятельное (и утешительное) письмо, взывающее к бодрости и оптимизму. Конечно, спасибо ему, но здесь никакие утешения ни к чему. Самое лучшее — помолчать. Молчание емче всяких слов. Ирина вообще старается обходиться без слов о болезни, ведет себя со мной, как со здоровым. Правда, иногда срывается, хотя и не надолго. Как-нибудь обрету большие силы, и поедем на родину, где, конечно, меня ждут. Не только друзья, но и другие. Готовят встречу…»

— Вообще легко ли было дружить с Василем Быковым?

— Легко — не то слово. Я счастлив, что судьба подарила мне эту дружбу.

P.S. В материале использованы фрагменты из воспоминаний Л.Лазарева, впервые опубликованные в журнале «Знамя» (Москва) и включенные в книгу «Наш Быкаў». Белоруссия