Бунтарь Валерий Щукин :: Хартыя'97 :: Навiны

Его знают как самого эпатажного представителя белорусской оппозиции, и некоторые даже разочаровываются, если слышат, что после очередной акции Щукина «не забрали». Однако сегодня наш разговор не об этом. Валерий Алексеевич по моей просьбе рассказывает о своей жизни. Я попросил его не говорить о политике, но именно о ней по большому счету и получился разговор.

Раннее взросление

Родился я во Владивостоке. Отец у меня из Нижнего Новгорода, тогда это был город Горький, мать – белоруска, из Толочинского района. Они родились в 1910 году. В тридцатые было массовое перемещение людей. Познакомились в Орше, оба железнодорожники, поженились, потом судьба забросила их во Владивосток.
Честно говоря, я никогда не спрашивал, почему они оказались именно в этом городе.
Отец там работал на железной дороге кладовщиком, а мать выполняла не требующие квалификации работы, убирала, была подсобной рабочей на хлебозаводе.
Оба моих деда, и по отцу, и по матери, были крестьяне. Мои родители фактически первые в нашем роду горожане, поэтому я считаю себя уже чисто городским жителем.
Мы прожили во Владивостоке до того, как я пошел во второй класс. Потом у матери начались серьезные проблемы с легкими, и врачи посоветовали сменить место жительства. Приморский климат, действительно, тяжеловатый. Тем, кто туда приезжает, сложно адоптироваться.
Помню, я, как местный, поцарапаю палец – через два дня он зажил. У приезжих элементарные повреждения заживали неделями.
Матери так и сказали, что, если она хочет жить, нужно переехать к родным соснам. Она «взяла под мышку» троих детей, и вернулась в родную деревню. Это был 1951 год.
В белорусской деревне тогда была полная разруха, нищета. Я видел собственными глазами, как землю пахали на женщинах. Они впрягались вместо лошадей и тянули плуг.
Постоянный голод. Весной собирали «гнилушки», то есть ту картошку, которую не заметили осенью. Мама дела из нее драники. Мы их ели с удовольствием, ибо ничего другого просто не было. В хате – хоть шаром покати.
Я не пух от голода. Чего не было, того не было.
Помню смерть Сталина. 1953 год. Мне тогда было уже одиннадцать лет. Все рыдали.
Репрессиям мои родители не подвергались, но говорить что-то лишнее – БОЖЕ упаси.
Даже в наше время, когда вовсю процветала гласность, мы сидим на кухне вдвоем с отцом, изредка пьем водку, но как только разговор заходит про политику – он замолкает. На любые бытовые темы – пожалуйста. Про политику – ни одного лишнего слова. Наверное, поэтому он и выжил.
Кстати, наверное, это качество передалось и мне. Можно тайно записать любые мои слова, но в них никогда нет ничего лишнего. Власть имущие никогда не могли предъявить мне как обвинение мои же высказывания. Я всегда контролирую, что говорю, даже, когда бываю «под мухой».
К слову, поначалу отец оставался во Владивостоке. В 1953 году он переехал в Беларусь. Поскольку ему в деревне по профессии вообще было нечего делать, мы перебрались в Минск.
Поселились в бараке, который назывался общежитием – такая очень большая комната, в ней жило человек тридцать.
А потом уже дали отдельную комнату, тоже в бараке. Всего было два больших окна, нам «выделили» полтора, пол-окна «дали» матери с дочкой, какой-то старушке достался закуток вообще без окон.
В 15 лет я пошел на работу. Особого выбора у меня не было. В семье уже было четверо детей, мама часто болела. Жить на одну зарплату отца было очень трудно. Еле-еле сводили концы с концами, даже в школу нечего было одеть. Натурально, не было никакой обуви, я надевал то отцовские сапоги, то мамины туфли.
Работал учеником слесаря. Нагрузка, конечно, была большая. Я даже падал в обмороки. Поднимаю «железяки» и теряю сознание.
Кстати, когда в минском цирке вы поднимаетесь по лестнице вверх, там есть такие литые перила. Моя работа!
В материальном плане семье стало полегче, но по-настоящему «отъелся» только в армии.
Когда я уже работал, хозспособом мы построили двухкомнатную квартиру. Строители установили «коробку», а все остальное люди делали самостоятельно, выносили мусор и т.д.
Старшие классы я кончал уже в вечерней школе.
В семье было семеро детей. Выжили только «четные» и последний ребенок.
К сожалению, мои братья уже умерли, остались только мы с сестрой.
Когда мне исполнилось восемнадцать лет, пригласил военком и сказал, что пришла «разнарядка» для поступления в военные училища.
У меня еще тогда начались конфликты с родителями, суть которых не в переходном возрасте. Худо-бедно, но я все-таки уже работал, а мать продолжала мной «командовать», в частности, контролировать, куда и с кем я пошел.
А мне очень хотелось быть «самостоятельным», потому и решил стать военным моряком.

Истоки «диссидентства»

По натуре я «технарь». Моя профессия – инженер по обслуживанию паросиловых установок, то есть мне военный диплом позволяет работать на тепловых электростанциях и т.д.
Знаниями при поступлении я не блистал, мы сдавали пять экзаменов. Я набрал 17 баллов. Три «тройки» и две «четверки». Этого было явно мало, но те, кто имел два года трудового стажа, тогда принимались вне конкурса. У меня было три года.
Я стал курсантом Ленинградского высшего военно-морского училища.
Учиться было интересно. Мой курс участвовал в эксперименте. Курсанты год служили простыми матросами, как обычные «салаги». Тогда на флоте служили четыре года. От эксперимента впоследствии отказались. Одно дело иметь на курсе несколько процентов, тех, кто служил срочную, и совсем другое, когда служили все. Училищные командиры не могли на нас «найти управу».
По отношению к тем, кто пришел с «гражданки» можно было поступать как угодно, а мы-то знали, что к чему.
Уже будучи офицером, я часто обращал внимание, что к молодым матросам отношусь несколько не так, как мои коллеги, которые не прошли эту школу.
Кроме того. В семье я был старшим ребенком, потому о молодых матросах старался заботиться, не «гонял» их как другие.
«Бунтовать» я впервые начал еще, когда служил матросом на крейсере. У каждой команды (семь-десять человек) была своя посуда, каждый день выделяется один «бочковой», который для всех получает пищу и потом моет посуду. По установленному порядку «бочковать» должны все, кроме старшины команды и командиров отделений, но фактически было не так. «Бочковали» только самые молодые в плане призыва. Более того, нужно было «бочковать» в течение первого месяца без перерывов, чтобы научиться это делать.
В нашей команде было только двое «салаг», в том числе и я. Меняли друг друга.
Со временем я разобрался, что так не должно быть, служить оставалось несколько недель.
Пришли те, кто по времени призыва были еще моложе нас, и их заставляют делать то, через что мы уже прошли.
Я понимаю, что это незаконно, подхожу к командиру отделения и говорю все, что думаю по этому поводу. Он отказывается слушать, тогда я обращаюсь к старшине команды. Он меня наказывает за обращение «через голову». Дескать, это проблема нижестоящего начальства. Тогда я обращаюсь еще выше, по иронии судьбы к своему однофамильцу старшему лейтенанту Щукину.
Не знаю, что там было, но «салага» не «бочковал», как было принято, целый месяц подряд. Зато отношение ко мне заметно изменилось. Каждый вечер наблюдалась такая картина. Работать можно было только ночью, когда все спят, ибо днем ничего отключить было невозможно. После вечерней проверки старшина команды говорит: «Поступила команда выделить для работ после отбоя столько-то человек.» Затем он перечислял тех, кто на вахте и после вахты и тех, кто болен. Получалось, что абсолютно законно «припахивали» меня. Работать приходилось до трех утра, а в шесть ноль-ноль подъем, и никаких скидок.
На следующий день ситуация повторялась.
Меня до сих пор удивляет, когда кто-то нарушает закон. Зачем?
Старшина команды, который имел только несколько классов образования, мне отомстил «по полной программе». И придраться было абсолютно не к чему.
Во время учебы особых проблем у меня не было.
Я на втором курсе женился. Это было экстраординарно, обычно курсанты женятся на последних курсах. Все мне говорили: ты не сможешь учиться.
Учиться, конечно же, я смог. Сложнее было – содержать семью. У меня родился один ребенок, затем второй. Их нужно было чем-то кормить.
Начиная со второго курса, я не отгулял не один отпуск. Две недели зимой, месяц летом.
Я все время одалживал у сокурсников деньги, у кого три рубля, у кого пять, а потом шел к начальнику училища за разрешением поработать. Адмирал шел мне навстречу, хотя это изначально было незаконно, и не дай БОГ, что-то случилось бы. Я сам ходил работать без официального разрешения, пилил дрова, но так много не заработаешь. Для этого я использовал увольнения.
На втором курсе училища я получал десять рублей в месяц, на третьем пятнадцать. Минимальный прожиточный минимум тогда был сорок рублей на человека. Моя жена работала санитаркой, получала сорок пять. На семью из четырех человек наших доходов, естественно, не хватало.
К пятому курсу я уже устал без отдыха донельзя. На пятом курсе «женатики» уходили домой после вечерней проверки каждый день. Казалось бы, хорошо, но здесь есть одно «но». Если моя дочь по ночам не плакала, только искала соску, если теряла, то сын «давал прикурить».
Мне было жалко жену, которая «вкалывала на полторы ставки». Вставал я. Потом на первой паре всегда спал по-черному. Даже на завтрак не ходил, мне брали «пайку».
Отца двоих детей никто не трогал. Так я проспал весь курс кибернетики. Потом освоил его самостоятельно. Очень увлекся этой наукой. В офицерские отпуска ездил в вычислительные центры.
Первое, что я попросил, став депутатом – компьютер. Как сейчас помню. На месте председателя Верховного Совета сидит Гриб. Я захожу вместе с Калякиным и требую кабинет. Гриб вначале насторожился, подумал, что я беспокою его насчет должности, но, услышав про компьютер, все понял.
Кроме кибернетики я самостоятельно освоил музыку, хотя «медведь наступил мне на оба уха». Дочь подросла и захотела научиться играть на пианино. Музыкальной школы в гарнизоне не было, ее обучал кто-то из жен офицеров.
Я купил учебник музыки и прочел его несколько раз. Первые три ничего не понял. Только потом начал во что-то «врубаться».
Поначалу пианино у нас не было. Это был дефицит. Вырезал прямоугольную фанерку, нарисовал на ней клавиши и смотрел, чтобы дочка не мухлевала.
Наверное, я очень упрям как баран. По гороскопу – овен. Потому и милиции приходится меня так часто таскать, что я не хочу выполнять незаконные указания.
И еще одну науку я осилил – логику.

«Сухопутный моряк»

Училище я закончил нормально, при распределении имел право выбора. Поехал на Тихоокеанский флот. Нисколько это моя родина, сколько мне хотелось подальше уехать от мамы, царство ей небесное, которой очень не понравилась моя жена.
К слову, дети «больших» начальников не идут в инженерные училища, ибо стать генералом или адмиралом почти невозможно.
Вообще, механиком служить сложно. Артиллерист сегодня промазал – поругали, завтра попал – дали орден, а механику любую поломку помнят долго.
Я ни одного звания, кроме последнего, не получил вовремя, ибо всегда возмущался, если нужно делать «дурную работу».
Капитан-лейтенантом я «отходил» три срока, мои сокурсники уже носили «большие» звезды.
Капитаном второго ранга стал почти «день в день» по очень простой причине. Я тогда служил в штабе флотилии. Мы были с «кадровиками» в одной партийной организации…
Но чаще меня «воспитывали». Преимущественно по линии политоделов.
Я всегда все старался делать добросовестно. Помню, перед первым плаванием мне принесли «толмуд», дескать, нужно предварительно заказать все, что может сломаться в море. У нас ведь не так, как у американцев: если что-то случилось, прилетает вертолет и доставляет нужные детали.
На тот момент у меня не было никакого опыта.
И еще один момент. Как самому молодому офицеру мне напоручали столько разных дел, что понадобилось бы минимум три месяца, а в каждом случае давалось несколько дней. Я «схватился за голову», спросил совета у коллеги. Он посоветовал … сбегать в магазин.
К слову, он же порекомендовал воспользоваться принципом трех «п». Пол-палец-потолок. Когда не знаешь, что писать конкретно, заполняешь заявку «от фонаря». Иначе взыскание обеспечено.
На корабле я прослужил всего три года.
В 1969 году корабль собирается идти в длительное плавание. Меня «отправляют на берег». Причина – у моей жены две сестры в Швеции. Формально я мог их и не указывать в анкетах. Моя жена по национальности финка. Советская финка. Ее мать умерла, отец женился вторично, родилось еще две сестры.
Но я привык всегда поступать предельно честно и в графе «родственники за границей» сделал соответствующую запись.
Для меня тогда «списание на берег» было настоящей трагедией. Я до сих пор благодарен тому особисту, который сказал, что меня наказала не советская власть, а конкретные люди. Это позволило воспрянуть духом.
Cо временем меня перевели в штаб флотилии, в отдел коплектования и за cемь с половиной лет службы в этой должности «через мои руки прошло» 15 призывов, это тысячи людей.
Еще позже освободилась должность, аналогичная моей, в штабе флота. Я оформил соответствующие документы, но меня «зарубили». Сразу стало понятно, в чем дело.
Я позвонил начальнику особого отдела флота и попросил о встрече. Спросил его, есть ли лично ко мне какие-либо претензии. Он ответил отрицательно. Тогда я сказал, что не понимаю, почему на моей служебной карьере ставится крест.
Когда мне исполнилось сорок пять лет, я сразу уволился в запас.

Странное возвращение

Решил вернуться в Минск, откуда поступил в училище.
О том, как я оказался в Полоцке – отдельная история.
Обычно уволенные в запас офицеры идут туда, где поспокойней.
Мне «сидеть тихо» не хотелось. И командовать тоже.
Я решил пойти куда-нибудь физически работать, неважно кем, токарем, слесарем и т.п.
Из Москвы я ехал в Минск поездом. Волею судьбы в моем купе оказался человек, который работал на строительстве газопроводов. Он мне многое рассказал. Больше всего понравилось, что эта работа связана с командировками, а я не «домашний» человек.
Там я работал, пока не стал депутатом. Мы трудились на участке «Новолукомль-Новополоцк».
Восемь лет после увольнения в запас я прокладывал газопроводы. Был в Тюмени, в Казахстане.
В Полоцке около двух лет жил в гостинице. Связался с местной партийной организацией.
В 1995 году были выборы депутатов Верховного совета, и партия сказала: «Давай!»
Меня избрали, к слову одним из соперников был Владимир Гостюхин.
Во время агитационной кампании я истоптал полторы пары ботинок.
Что делают многие депутаты? Они из провинции переезжают в Минск, и потом их «танками» не выжить.
У меня в столице была четырехкомнатная квартира, прописка.
Выписался, прописался в избирательном округе, в одном из общежитий Полоцка. Стал на воинский учет.

Продолжение следует
Минск, Белоруссия