Безусловный театр Владимира Щербаня :: Хартыя'97 :: Навiны

Завершение белорусского театрального сезона было ознаменовано яркой премьерой спектакля по пьесе Сары Кейн «Психоз 4.48». Вопреки логике, спектакль, который мог бы украсить репертуар любого белорусского театра, появился на свет вне традиционной театральной среды, а его премьера прошла в режиме закрытого театрального показа в стенах одного из минских клубов. Режиссером спектакля выступил Владимир Щербань, который пригласил к работе над этой сложнейшей пьесой актрис Купаловского театра Яну Русакевич и Ольгу Шанцыну.

– Какую цель Вы преследовали, когда выбирали для постановки «Психоз 4.48» Сары Кейн?

– Я преследовал несколько целей. Во-первых, молодые люди должны ставить молодую драматургию. Особенно это касается нашей ситуации, когда новая драма практически не ставится в театрах. Во-вторых, образовательная цель: необходимо знакомиться с тем, что есть лучшего в драматургии, чтобы интегрироваться в мировой театральный контекст. В-третьих, художественный посыл. Мне очень нравиться язык, которым написана пьеса – это какой-то новый тип драматургии… Мне кажется, в этом произведении есть все то, что будет востребовано в ближайшее время в театре. И потом, сама история – она мне понравилась, зацепила. Это очень искренняя драматургия невероятной обжигающей честности.

– Вы с трудом нашли место для премьерного показа спектакля. С чем связаны подобные проблемы?

– Мне кажется, это очевидно… Сейчас появилось такое красивое выражение – «не формат». Хотелось, чтобы все было наоборот – все, что сейчас идет в театрах и преподносится как «образцы» белорусского театра, должно быть «неформатом» и искать себе место для существования. И, я думаю, это всего лишь вопрос времени…

Как не странно, я даже рад, что так случилось. Хоть мы и потеряли что-то в выразительных средствах, но, как говорят, Сара Кейн – «проклятый поэт» – ее место именно «в пивнухе». Было бы странным, если бы этот спектакль прошел в какой-то «компотной» ситуации. Да и что касается зала: лично мне сегодня вообще не интересно деление театрального пространства на сцену и зал – рампа сегодня совсем не актуальна. И особенно это касается новой драмы. Сегодня необходима такая степень растворенности, чтобы зритель почувствовал, что от него ничего не прячут. Новая драма сразу разоблачает всю фальшь «буржуазного» театра, который пропагандируется белорусской театральной системой.

Существуют и другие причины в поиске места для показа. Людям вообще, а белорусам – особенно, свойственно осторожно относиться к тому, чего они не понимают. Тут уместно сказать об одном моем наблюдении – Минск становится абсолютно снобистским городом в театральных вопросах. Раньше мне казалось, что такой город – Москва, но на деле оказывается, что Москва относительно открыта для эксперимента, а Минск – консервативный и заносчивый, что свидетельствует о провинциальности и глупости.

– На ваш взгляд, чем обусловлен столь высокий интерес зрителей к спектаклю, не имевшему абсолютно никакой рекламы?

– Просто в стране есть адекватные люди. Мы пытались найти слоган для того, чтобы обозначить продукт нашего труда, и придумали: «взрослый театр для зрелых людей». Как выяснилось, зрелые люди есть: им интересно преодолеть себя, понять, бросить самим себе вызов... Эти люди хотят дотянуться до европейского, мирового уровня, и понять, что сегодня движет миром, что им правит. На деле, это просто нормальный театр для нормальных людей, не ограниченный набором нелепых условностей.

Каждый человек хочет честного разговора. Пусть это даже будет художественный перебор, но он будет без условностей. Сегодня, когда у людей в распоряжении есть интернет, говорить намеками – глупо. А сегодняшний белорусский театр похож на старую деву, которая строит гримасы, подмигивает и флиртует, хотя уже давно впала в старческий маразм.

– Что Вам, на сегодняшний день, импонирует в белорусском театре и, что вызывает раздражение?

– Мне нравиться, что есть люди, которым интересно что-то новое, интересны они сами; которые хотят заниматься изучением и пониманием для чего и зачем они. Хоть их и мало, но, тем не менее, они есть.

Меня устраивает, хоть и напрягает в последнее время, пресловутая белорусская терпимость, – мы все еще пытаемся терпеть друг друга. А раздражает – трусость. Причем, трусость невероятной степени. Именно из-за этой трусости теряется смысл, цель и задачи театра как такового. Даже в 60-70-е годы театр нес большую нагрузку и имел больший резонанс, чем сегодня. Сегодня все сводится лишь к обсуждениям пышности костюма, глобальности сценографии… то есть всего, что не имеет никого отношения к искусству.

И больше всего меня раздражают театральные деятели в своем абсолютном большинстве. Возможно, я повторюсь, но это большинство ничем не интересующихся людей, которые очень комфортно чувствуют себя на занимаемых местах.

– Каковы, на Ваш взгляд, причины отсутствия кого-либо интереса со стороны белорусских театров к новой драме?

– Мне кажется, что это проблема белорусского общества – и театральная среда очень точно его отражает. Мы боимся себе во многом признаться. Просто признаться: «кто мы такие?», «в какой мы ситуации?», «что с нами происходит?»… Мы боимся сами себе даже просто задать эти вопросы.

У нас чудовищно закостенела театральная среда и ее деятели. В то же время – публика готова к восприятию нового: есть замечательная продвинутая молодежь, которая жаждет видеть, обсуждать... Я это открыл для себя, когда год назад мы сделали «Откровенные полароидные снимки» Равинхилла. Тогда я впервые почувствовал, что людям это нужно – у них есть спрос и потребность в современной драматургии.

От людей исходит невероятная благодарность, когда они во время и после спектакля начинают задаваться волнующими для себя вопросами о месте человека в современном обществе. Для этого требуется определенная смелость, но именно ее и не наблюдается в белорусских театрах. В наших театрах, к сожалению, работают полуграмотные, полуобразованные люди, не интересующиеся ничем, кроме своих статусов и регалий. Сейчас белорусскому театру необходимо проходить экстерном все то, что он пропустил за годы бездействия и деградации. Именно по этим причинам все, что нам сегодня интересно, все новые тенденции и критерии, вызывают определенное недоумение в устоявшейся театральной системе. Это вопрос взросления и адекватного отношения к себе.

– В прошлом году Вы поставили «Откровенные полароидные снимки» Равинхила; в этом году – «Психоз 4.48» Сары Кейн. Каковы планы на следующий год?

– С английской драматургией надо бы остыть… Хотя, если честно, она мне очень интересна: англичане здорово «рванули» в новой драме. Сегодня очень хорошая ситуация с белорусской драматургией, именно современной. И, может быть, даже хорошо, что белорусские драматурги не ставятся в наших театрах – это говорит о высоком уровне качества. Думаю, если все сложится, если судьбе будет угодно, хочется поставить спектакль по белорусской драматургии, или даже серию спектаклей.

Нам надо предлагать миру свое – тем более, что теперь есть, что предлагать. Хотя, еще пару лет назад мы только искали друг друга... Сейчас новый белорусский театр, впервые за долгие годы, нащупывает свою тему. Пока этот театр виртуален и его как бы нет, но я уверен, что скоро этот театр станет абсолютно реальным. Сейчас главную роль в нем играет новая белорусская драматургия, но, думаю, что она спровоцирует режиссуру и откроет новые актерские таланты. То есть, произойдет реформация системы.

– На ваш взгляд, каким должен быть театр?

– Я пришел к простой мысли – театр должен быть безусловным. Зритель приходит в театр, актер выходит на сцену… И какие бы средства не использовались, связь между актером и зрителем должна быть безусловной. Я для себя так ответил на этот вопрос.
Минск, Белоруссия