Василь Быков: «Я знаю свое место под солнцем» :: Хартыя'97 :: Навiны

Эта беседа состоялась пять лет назад в местечке Шлёсс Виперсдорф. Парадокс в том, что со временем актуальность ее не уменьшилась, а возросла. Известный российский тележурналист Владимир Молчанов специально приехал в местечко Шлёсс Виперсдорф, где в это время жил Василь Быков, чтобы записать интервью с ним. Программа из цикла "И дольше века..." вышла в эфир, однако огромная часть тех разговоров осталась, что называется, за кадром. Сегодня мы публикуем выдержки из стенограммы, которую Владимир Кириллович, передав нам, любезно позволил опубликовать.

"Я знаю свое место под солнцем"

— Василь Владимирович, помнится Вы где-то сказали, что целиком согласны с покойным академиком Лихачевым, что жить надо дома. Сегодня, в 2000 году, писателей, не живущих дома по политическим мотивам, можно пересчитать по пальцам одной руки. Вы — один из них. Вы — самый известный в мире белорусский писатель — не живете у себя дома, и очень многие не могут понять причину этого.

— Ну, я думаю, что причины здесь на поверхности. Я не смог принять нынешнюю атмосферу в Беларуси и уехал в другую страну, где легче дышится. Такой страной в данном случае оказалась демократическая Германия.

— Вашим мертвым не было больно. А Вам? Ведь Вы в принципе сегодня некий международный бомж.

— Ну нет, я бы так не сказал, я, конечно, не бомж. Почему же я бомж? Многие люди, особенно в наше время, живут в разных местах, на разных континентах, иногда вдали от своей родины, это во-первых. А во-вторых, я не намерен порывать с родиной и уезжать из нее навсегда. Я — в отличие от других случаев, когда являюсь пессимистом — оптимист и надеюсь дожить до такого времени, когда смогу последовать примеру великого Солженицына и пусть с Запада или Востока, но уехать в демократическую Беларусь. Я не лишаю себя надежды на это.

— Когда Вы уедете в демократическую Беларусь, Вы напишете памфлет под названием “Как нам обустроить Беларусь”?

— Вряд ли, вряд ли, я такого сочинения писать не буду, потому как не обладаю для этого определенной смелостью, что ли, или наглостью давать советы, как обустроить. Я не политический деятель, а всего только литератор. И я знаю свое место под солнцем.

— Вы, наверное, задумываетесь, что ждет Беларусь, Россию или Украину в ХХI веке, как будут жить наши страны и народы?

— В конце концов будут жить так, как они достойны того, чтобы так или иначе жить, потому что как бы мы не изворачивались, не изощрялись, все-таки действует давний и верный принцип: народ достоин того правительства, которое имеет. Тут только можно добавить: и достоин той жизни и того строя, которые он имеет, потому что в конце концов все зависит от нации.

Что же нас ждет можно сказать с определенной долей приблизительности: ждет примерно то же, что есть и сегодня, потому что, скажем, в социальной жизни — и не только в социальной — никакая благость с неба не сваливается. Бог не способен дать все. Что будет завтра, закладывается сегодня, может быть, это закладывалось еще вчера или позавчера. Поэтому нам трудно угадать, какая будет жизнь через даже десять лет. Судя по тому, что мы имеем теперь, какой фундамент завтрашней жизни мы закладываем сегодня, можно все-таки определить, что, наверное, ничего хорошего нас там не ждет.

"...Вот это и есть соцреализм"

— Как Вы объясните сегодняшним детям, что такое соцреализм?

— Да очень просто. Соцреализм — это когда власти призывают писателей писать только правду, а на практике всячески ее истребляют. Вот это и есть соцреализм. И горе тому литератору, который поддастся на эти призывы и напишет правду, — он окажется хотя бы как Солженицын — в лучшем случае в изгнании. Многие же поплатились жизнью, получили пулю в затылок лишь потому, что решили, что раз партия призывает писать правду, то мы и напишем ее. А более умные, изощренные или же наученные собственным горьким опытом и опытом других в ответ на призыв писать правду писали красивую неправду и преуспевали. Вот это и есть соцреализм.

— Василь Владимирович, не знаю, как считаете Вы, а у меня сложилось впечатление, что в послевоенный период лучшей литературой была деревенская и военная проза. Но новому поколению, думаю, не совсем понятно, почему в условиях, когда военная тематика была темой номер один для нашей страны, Ваши книги о войне выходили с таким трудом, а иногда не выходили многие годы.

— Ну, наверное, ответ на этот вопрос содержался в моей предыдущей реплике, потому что я тоже не научился, не овладел методами соцреализма, поэтому мои — и не только мои, но и произведения некоторых других авторов — высовывались своим острым углом как шило из социалистического мешка. Надзирателей же у нас хватало. По сути дела вся идеология особенно 60-х годов была направлена именно на удержание и подавление попыток мыслить иначе. По сути дела конформизм в нашей культуре в эти времена достиг, наверное, своего предела. Только отдельные личности — они были, конечно, в литературе, в театре, в кино — некоторым образом нарушали каноны соцреализма, но тотчас к ним принимались меры по линии редактуры издательств, по линии цензуры и надзирающих органов ЦК и КГБ.

— Вы помните, Александр Солженицын когда-то призвал нас жить не по лжи. Вам удавалось жить не по лжи?

— Нет, не удавалось. И я думаю, что никому не удавалось. Потому что в тоталитарном обществе, в котором мы жили, все основано на лжи и фальши, на условности. Не обязательно эта ложь будет, так сказать, злонамеренная, но ложь является идейным условием существования, то есть люди договорились жить таким вот образом, и в основе этого образа есть какая-то условность. А всякая ложь — это условность. Поэтому никто не может так сказать. И Солженицын так не жил. Но он, может быть, одним из первых (или даже первым) попытался выбраться из этой обволакивающей неволи лжи в литературе — в том его несомненная заслуга. В то время как десять тысяч — ну пусть не десять, а девять тысяч девятьсот девяносто советских писателей продолжали существовать в атмосфере лжи и даже более того — приспособились, привыкли к ней, и она их, в общем, устраивала — за неимением лучшей.

"…"

— А на войне с какими возгласами Вы шли в атаку?

— Ну, во-первых, в атаку я ходил молча, безо всяких возгласов. Эти возгласы раздавались на страницах газет. Я не слышал таких возгласов на поле боя. Это все мифы военной и послевоенной пропаганды — там они родились. Это же было совершенно нелепо. Кто был в такой обстановке, знает, что голос даже самого громогласного политрука, призывавшего идти вперед или назад, ничего не значил, потому что никто его не мог расслышать в этом постоянном грохоте. Поэтому зачем было кричать? Кому он мог кричать? Своему ординарцу, бежавшему сзади? Нет, не кричали. Были попытки разрозненного “ура”. Но опять же мы привыкли слышать “ура” во время Победы, во время парада, когда генералы поздравляют стройные колонны или, как они называются, “коробки” с каким-то праздником на Красной площади. Там, конечно, “ура” звучит внушительно. Но в этой самой реденькой цепочке наступающих солдатиков, изнуренных, голодных, какое может быть “ура”? Да никто и не слышит рядом бегущего-то. Это не более, чем пропагандистской прием, который закостенел в образе мифа.

— Вот Вы заговорили о мифах. В какой мере, как Вы считаете, мы сегодня и последующие поколения будут представлять себе Великую Отечественную войну в качестве мифа?

— Наверное, так и будут представлять, потому что именно со стороны господствующей идеологии, политики делается все, чтобы в духовном смысле все выражение этой войны осталось в образе мифов. Останутся только одни мифы — мифы художественные, литературные, исторические, потому что история войны, которую много лет писал Генштаб, тоже не что иное, как миф.

Один из, может быть, немногих, кто в финале своей жизни восстал против военных и политических мифов, кто немало сделал для их разоблачения, был генерал Волкогонов, светлая ему память. Но я думаю, что это был, конечно, одинокий голос в пустыне. Мифы останутся и будут переходить и перейдут в историографию, если только западная историография не создаст своих внушительных историй о войне, а это тоже непросто.

— А в чем Вы видите значение мифа для истории человечества и сколь сильны будут мифы в следующем столетии?

— Конечно, ясно, что человеческое сознание даже нашего постиндустриального общества нуждается в мифах, потому что миф, как я уже говорил, — очень доступная форма постижения прошлого. История или историография — всегда запутанная и противоречивая вещь, в то время как миф прост, ясен, он доступен и ребенку — в форме, например, сказки — и обществу в целом. Особенно обществу, которое раздирается социальными противоречиями, такое общество особенно нуждается в мифах. Поэтому мифы будут жить еще долгое время, пока человечество будет в них нуждаться. А оно будет нуждаться в них до тех пор, пока не возникнет крайняя необходимость в объективном познании мира, когда подход к этому познанию будет сугубо рациональным. Но это, я думаю, будет не скоро.

Подверстка

Владимир Молчанов:

— Прежде, чем ехать в Германию, я предварительно позвонил Василю Владимировичу. Он был смущен и, помню, сказал: "Я смотрел Ваши программы. Я с Вами поговорю". Когда приехали в Шлёсс Виперсдорф, Василь Владимирович встречал нас возле подъезда…

Это было чудесное место, устроенное по образцу и подобию советских домов творчества с той лишь разницей, что жили мы в старинном замке. Все было очень по-семейному: кто-то рисует, кто-то стихи пишет, все вместе встречаются за завтраком, обедом и ужином.

В первый вечер мы просто немножко посидели, поговорили о жизни и совершенно не говорили о том, что будем снимать. Хотя я спросил у Василя Владимировича: "Вы хотите знать, как будет строиться программа, о чем мы будем говорить?" Мы же в то время еще только начинали наш цикл, и каких-то стандартных канонов выработано пока не было. "Нет-нет, — ответил Василь Владимирович. — Как Вам будет угодно". Он был очень деликатен. Я только замечал, что едва ли не каждый час — была хорошая погода, мы разговаривали на воздухе, там было совершенно очаровательное озерко с плавающим лебедем — Василь Владимирович убегал слушать радио, он без этого совершенно не мог и поэтому сразу извинился:

— Если можно, во время съемки я буду прерываться и слушать радио.

— А что Вы слушаете? — спросил я.

— "Свободу" или московское радио, но в основном — "Свободу".

Василь Владимирович не пропустил ни одного основного выпуска новостей…

Потом я, конечно, спросил Василя Владимировича, следует ли мне прислать ему текст, который пойдет для программы. Он ответил: “Нет, я доверяю Вам и с огромным интересом жду Вашей программы”. И просил передать теплые слова Чингизу Айтматову, к которому мы затем направлялись (кстати, Чингиз, когда мы были уже у него, очень интересовался судьбой Быкова, говорил: “Может быть, мне дать ему киргизское гражданство?”).

Впоследствии мы пару раз созванивались. Программу Василь Владимирович видел. Я вообще посылал ему две кассеты. Но первая, которую я отправил обычной почтой, пришла в Белорусскй ПЕН-центр пробитая гвоздем. Вторую я уже передал с кем-то из знакомых…

Подготовил Сергей ШАПРАН

"Салідарнасць”
Минск, Белоруссия