Том Стоппард: «Власть Лукашенко декларирует только идею самосохранения» :: Хартыя'97 :: Навiны

«Власть Лукашенко не содержит каких-то внятных идеологических постулатов, а лишь декларирует идею самосохранения. Лукашенко боится делегировать полномочия; боится приватизации, потому что это может угрожать появлением конкурентов; боится всего, что может ослабить и разрушить его монопольное правление. Вся деятельность государственных институтов сводится к тому, чтобы оставаться у власти. Я думаю, то же самое можно сказать о чехословацком коммунистическом режиме Густава Гусака и всех восточноевропейских режимах периода истории с 1945 до 1990 года», -- заявил известный английский драматург Том Стоппард в интервью сайту www.dramaturg.org во время визита в Беларусь.

Том Стоппард крайне редко дает интервью, объясняя этот факт динамичной трансформацией человеческих взглядов и убеждений, а также острой нелюбовью к абстрактным вопросам. Даже в своих произведениях, имея абсолютное право на творческий вымысел, он неудержимо стремится к правде и конкретике. Но в этом интервью выдающийся британский драматург отказать не мог. Это интервью проходило в автомобиле по дороге в аэропорт, откуда Стоппард возвращался в Лондон после своего первого недельного визита в Минск, куда прилетал в качестве попечителя «Свободного театра».

– Том, вы получаете огромное количество приглашений со всего мира. Почему Вы решили приехать в Беларусь?

– Когда «Свободный театр» обратился ко мне с просьбой стать его попечителем и высказать слова поддержки в письме, я согласился, но подумал, что письма слишком мало, если за ним ничего не стоит... Кроме этого, я почти ничего не знал о Беларуси, и был обрадован получить возможность что-то узнать о людях белорусской контркультуры. Еще я хотел приехать из-за преследующего меня чувства, что люди, занимающиеся сегодня театральной деятельностью в Минске, чем-то похожи на тех людей, которые занимались контркультурой в Праге во времена правления коммунистов. Я хотел выразить этим людям мою поддержку, встречаясь и разговаривая с ними.

– Насколько Ваше понимание тоталитарного государства соответствовало тому, что Вы увидели в Минске?

– Вопрос не столько в том, что я увидел – скорее в результатах разговоров и встреч, которые у меня были. Если ходить по минским улицам и пить кофе в бистро, то почти не чувствуешь разницы с другими европейскими странами. Но когда начинаешь встречаться с людьми и разговаривать, понимаешь, что нынешний белорусский режим мало отличается от других диктатур, вне зависимости от их идеологии.

Власть есть власть. Одна власть декларирует, что она коммунистическая, другая – что антикоммунистическая, третья – что фашистская, четвертая – что демократическая… Нынешняя белорусская власть существует не для того, чтобы бороться за нее в конкурентной борьбе или делиться ей, делегируя права на управление различным структурам. В настоящий период истории Беларуси, власть – это то, что насильно захвачено – ей манипулируют и крепко удерживают для личного пользования. Здесь власть является самоцелью. Мне откровенно не удалось понять, какую идеологию декларирует нынешнее белорусское руководство – я не смог ее идентифицировать. Конечно, я был здесь сравнительно недолго, чтобы разобраться во всех политических нюансах, но все время визита я недоумевал, размышляя над тем, на какой же идеологии базируется власть Лукашенко.

Как мне в итоге показалось, она не содержит каких-то внятных идеологических постулатов, а лишь декларирует идею самосохранения. Лукашенко боится делегировать полномочия; боится приватизации, потому что это может угрожать появлением конкурентов; боится всего, что может ослабить и разрушить его монопольное правление. Вся деятельность государственных институтов сводится к тому, чтобы оставаться у власти. Я думаю, то же самое можно сказать о чехословацком коммунистическом режиме Густава Гусака и всех восточноевропейских режимах периода истории с 1945 до 1990 года.

Существует единственный тест, определяющий демократичное общество: идет ли такая абстрактная вещь, которая называется «властью», сверху вниз, или снизу вверх. Здесь она распределяется сверху вниз.

– Вы посещали Москву, Ленинград, Прагу в период правления там коммунистов. После этого Вы посвятили пьесы русским и чешским диссидентам. Были ли эти пьесы политическими?

– Да, эти работы были политическими. Пьеса «Профессиональный фол», которую я написал о Чехословакии, была телевизионной, абсолютно философско-политической. Пьеса «Хороший парень заслуживает доброго отношения» была посвящена русским диссидентам и рассказывала о карательной психиатрии. Конечно, в ее основе лежали человеческие драмы и комедии, ведь это театр – в противном случае лучше написать эссе, а не пьесу. К тому же, я не думаю, что можно написать о диссидентах неполитическую пьесу…

– Многие драматурги избегают высказывать свою политическую и общественную позицию. Вы никогда этого не боялись?

– В Англии драматурги всегда выражают свою политическую позицию. Но, кстати говоря, когда начинал писать, я не делал этого – в то время я совершенно не чувствовал себя политизированным. Когда я писал «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», я не задумывался о политике – это сработало позже, как метафора. Знаете, нет ничего особенного в выражении своей политической позиции; у нас очень много драматургов, которые делают это постоянно. В действительности, мне не нравиться это делать. Я занимаю моральную позицию, а не политическую. Да и если говорить о диктатуре, то она является скорее моральной проблемой, нежели политической.

– Насколько Вам важно быть услышанным?

– Я не политическое животное – я существую и собираюсь существовать дальше как драматург. Ведь я не пишу пьесы, чтобы изменить общество в Беларуси или Чехословакии; я пишу пьесы потому, что верю в театр. Я буду писать пьесы до тех пор, пока у меня есть идеи – будь они политические или неполитические. Мне абсолютно чужда мысль о том, что писатель должен обращаться к какой-то ситуации только потому, что она плоха. Я полагаю, что драматурги должны предоставлять зрителю возможность отдыха от катастроф и разрушений.

В конце концов, я не люблю жанр интервью, потому, что я слышу себя, говорящим все эти вещи, которые являются правдой и неправдой одновременно. Я думаю, что каждый драматург имеет свою неповторимую идентификацию: его характер, его персоналия, его опыт абсолютно уникальны и из этой внутренней неповторимости рождается продукт его труда. Это не идет от его интеллекта – он должен и может писать только оттого, что его вдохновляет и стимулирует его собственный характер, его природа. Если пьеса пишется лишь из чувства долга, то пьеса вряд ли будет хорошей.

– Что происходит с возрастом в сознании драматурга: он закрепощается или обретает все больше внутренней свободы?

– Думаю, что у каждого автора это происходит по-разному. Лично я с возрастом стал более свободен… Писать пьесы – это моя жизнь; они – моя семья. И у меня нет причин останавливаться. А еще, конечно же, присутствует элемент соперничества – тебе все время хочется доказать, что ты все еще можешь это сделать. Наверное, просто так устроена жизнь…

С Томом Стоппардом беседовали Наталья Коляда и Николай Халезин, www.dramaturg.org