Сценарий жизни Юрия Хащеватского :: Хартыя'97 :: Навiны

Известный режиссер, автор фильма «Обыкновенный президент», член «Свободной Беларуси» Юрий Хащеватский рассказывает о своей жизни газете «Свободные новости плюс»: «Пару лет назад довелось мне отсидеть 10 суток в изоляторе временного содержания на Окрестина за участие в несанкционированном митинге. В тот день, когда меня выпустили, я встретил своего хорошего знакомого-бизнесмена. «Как дела?» -- спросил я. «Ой, плохо!» — вздохнул он. — «Ну, когда же вы что-нибудь сделаете!» Никогда! Никогда «мы» не сможем «что-нибудь сделать» без него. Но он этого не понимает — он, хоть и бизнесмен, но все еще СОВОК. И ждет свободу так же, как когда-то ждал квартальную премию и тринадцатую зарплату: дадут или не дадут? Не дадут!».

Путь в кино

Никогда я не мечтал о профессии кинорежиссера. Хотел быть летчиком, космонавтом, физиком… Правда, любительская кинокамера у меня была — подарок родителей. И я даже снял несколько «роликов» во дворе — снимал своих друзей, соседей и свою собаку по кличке Малыш. Кроме того, в школе мы ставили спектакли. Я, помню в пьесе Ильфа и Петрова «Вице-король».

В то время в стране шла дискуссия «физики — лирики», и я, конечно, был на стороне «физиков». Поэтому и поступил в Одесский технологический институт на теплофизический факультет.

И вот тут-то все и перевернулось, ведь студенческая жизнь — это водоворот: романтика, гитара, авторские песни… В общем, уже через год я стал одним из членов первой одесской команды КВН — той, где капитаном был Валерий Хаит.

Вскоре и я, и все вокруг стали понимать, что мне больше всего удается именно режиссерская работа. И я начал вовсю заниматься режиссурой: ставил студенческие вечера, режиссировал команду КВН, писал сценарии для телевидения и пытался ставить спектакли в Одесском Дворце студентов.

Это и привело к катастрофе: осенью 68-го я поставил в институте поэтический вечер по стихам чешского поэта Людвика Ашкенази. За что меня из института и выгнали. Я, оказывается, осуществил политическую провокацию, направленную против ввода советских танков в братскую Чехословакию.

Справедливости ради, следует сказать, что героем-диссидентом я не был, так как политикой в то время совсем не интересовался, а о событиях в Чехословакии вообще ничего не знал. Просто мне нравились стихи Ашкенази.

Через год восстановился в институте, но уже твердо знал, что иду в этот институт только для того, чтобы успокоить родителей, а на самом-то деле хочу стать театральным режиссером. Правда, как этого добиться я не представлял.
Помог случай и хорошие люди.

После института я по распределению приехал в Минск, где жила моя жена. Моими минскими друзьями были Аркаша Рудерман, Яша Свирский, Леня Бондарович и Феликс Соловейчик. КВН прикрыли, но мы объединились и продолжали работать вместе — писали сценарии для молодежной редакции белорусского телевидения.

И вот здесь-то и произошел тот самый Его Величество Случай. Мы с Аркашей Рудерманом писали маленькие пьесы для детской редакции и, как это обычно бывает с авторами, бурно спорили с режиссером — Аллой Матюкевич — о том, как нужно эти пьесы ставить. И Алла Иосифовна поступила потрясающе: она предложила главному режиссеру редакции Николаю Павлову дать нам возможность самим быть режиссерами. И Павлов рискнул!

Так в моей трудовой книжке появилась запись: режиссер телегруппы.

Но мы с Аркашей понимали, что нужно еще и специальное образование. Попробовали поступить в белорусский театрально-художественный институт, но там мы проходили под кодовым названием «два еврея из рекламы», и, естественно, получили по «неуду» на экзамене. Я к провалу отнесся философски, но на Аркаше, помню, лица не было — его ведь завалили уже второй раз! Спасла ситуацию моя жена — она буквально выпихнула нас в Ленинград поступать в театральный институт.

Туда мы поступили легко. И проучились там пять незабываемых лет.

Ко времени окончания института я уже работал на телевидении, в главной редакции пропаганды.

Пусть никого не смущает в данном случае страшное слово «пропаганда» — большего количества антисоветчиков, собранных вместе, я до того времени нигде не встречал. Кроме того, мои коллеги по редакции были прекрасные профессионалы, и я очень многому научился и у них.

Вот так и проработал я несколько лет на белорусском ТВ, в разных редакциях, с разными журналистами, делая передачи самого разного жанра. Стал подумывать о кино.

И опять помог случай.

Первый фильм

От сценария про работу Глубокского райпотребсоюза отказались все кинорежиссеры, и поэтому главный редактор белорусского «Телефильма» Николай Павлов предложил его мне.

Естественно, я согласился, даже не читая сценарий — глупо было бы упустить такой случай. Сценарий же, между тем, был очень неплох — в нем было то, что обязательно должно быть в сценарии: интересные герои, реальный конфликт и, что самое ценное, ощущение будущего жанра.

Итак, мне повезло со сценарием, но еще больше повезло с предварительным обследованием объекта съемки. На это обследование мы поехали в конце марта. Те, кто помнят времена социалистической плановой экономики, знают, что конец марта — это конец квартала. А в конце квартала трясло всех: нужно было обязательно выполнить производственный план. Поэтому в конце каждого квартала атмосфера на любом советском предприятии накалялась до предела — ведь на карту была поставлена квартальная премия.

Главная героиня — Ангелина Жукова — меня, как режиссера, сразу потрясла.

Вообще, режиссеру очень полезно влюбляться в своих героев. Я, во всяком случае, влюблялся почти во всех (исключение — фильм «Обыкновенный президент»).

Что же касается Жуковой, то она действительно была хороша: мало того, что умна и красива, так еще и обладала невероятной энергией, которой заряжала всех вокруг. Я сразу понял: найти такую героиню — это безусловная удача.

Кроме того, наш приезд в конце квартала в итоге определил сюжет будущего фильма: было очевидно, что снимать нужно про то, как, какими усилиями «делается» план.
Поэтому съемки главной героини я запланировал на конец июня. А это был не только конец месяца и конец квартала, но и конец полугодия! Температура происходящего должна была подняться еще выше.

... Через пару месяцев после этого мой первый фильм «Тихая жизнь в Глубоком» получил Гран-при на Всесоюзном фестивале телефильмов в городе Киеве.

Это было в 1985 году.

Семья

Каждый человек должен рассказать о своей семье. И не кому-нибудь, а самому себе. Без этого, мне кажется, невозможно понять, кто ты есть, откуда такой взялся и зачем живешь?
Мои родители познакомились перед войной на Спартакиаде народов СССР: он — еврей, она — русская, он — из Одессы, она — из Москвы. Оба были спортсменами — отец гимнаст и пловец, а мать многоборка.

Помню, когда я учился в 11-м классе, мать принесла мне в школу забытые дома ключи.

Шел урок физкультуры, мы метали гранату.

— Дай-ка мне! — сказала мать.

Она забрала у меня гранату, прищуренным глазом оценила длину школьного пустыря, разбежалась и…

От удивления учитель физкультуры даже присвистнул — граната улетела метров на 15 дальше самого дальнего нашего броска. Нам было тогда лет по восемнадцать, а маме — под пятьдесят.

Отец привез ее в Одессу на Новый, 41-й год...

Они снова встретились только в конце 46-го — отцу после немцев пришлось повоевать еще и с японцами. Он вернулся с четырьмя (!) медалями «За отвагу», с орденом Славы на груди и с бессильно повисшей вдоль туловища левой рукой. Ему предлагали оформить инвалидность, но он отказался — инвалидом быть не хотел — и ежедневно упорно разрабатывал эту свою руку.

Через много лет, за праздничным столом, устроенным в честь его 50-летия, он выпил рюмку водки — уж не знаю, какую по счету, — поставил искалеченную руку на стол и, не особо напрягаясь, сделал на одной этой руке силовую стойку.

Я никогда не умел делать стойку — ни на одной, ни на двух руках.

Слово «жид» я услышал раньше, чем слово «еврей».

Это случилось на первомайской демонстрации. Отец вел меня за руку, он был в выходном костюме с орденами и медалями, я гордо вышагивал рядом. Мы уже нагулялись, устали, возвращались домой и пытались пройти через милицейское оцепление. Милиционер нас не пустил. Вот от него-то я впервые и услышал — жид. Это он сказал об отце, улыбаясь и глядя ему в глаза. Если бы не я, была бы драка — знаю точно, я видел, как отец легко укладывал троих таких, как этот «мусор». Но отец был со мной — он за меня отвечал. Поэтому только сжал кулаки и повел меня в другую сторону.

Почти каждое лето мы ездили в Подмосковье, к дяде Вите — Виктору Ивановичу Жбанову, маминому брату. С отцом они очень дружили, на отдыхе часто (но без фанатизма) выпивали. Выпив, оба начинали хвастаться своей силой, не уступая друг другу ни в чем.

Был, правда, у дяди Вити один «фирменный» номер, который отец повторить не мог. Он брал тяжеленный колун за самый край топорища, зажимал его между указательным и безымянным пальцами и начинал медленно вращать по часовой стрелке. И так много раз.
Я потом пробовал это повторить — ничего не получалось. Более того, за всю свою дальнейшую жизнь я так ни разу и не встретил человека, который смог бы это сделать.
Мамина сестра — тетя Маруся — работала конструктором в КБ Королева. Это была государственная тайна, но все в семье об этом знали.

Когда запустили первый спутник, я, благодаря своей тетке, почувствовал с космосом прямо-таки родственную связь и решил стать космонавтом. Родители не возражали, говорили: учись, и тогда обязательно полетишь!

В послевоенные годы дети реально, а не на словах, были наивысшей ценностью, и наши родители тянулись изо всех сил, чтобы поднять своих детей на какой-то другой, для них самих недосягаемый уровень.

Помню, как меня решили учить музыке. У нашей соседки по коммунальной квартире было пианино, и она начала давать мне уроки. Но у нас пианино не было, и отец нашел выход: он где-то раздобыл нарисованную клавиатуру и заставлял меня «играть» на ней. Правда, толку с такого учения было мало — нужен был настоящий инструмент. А поскольку денег на пианино не было, то мне купили аккордеон. И каждый вечер отец клал этот аккордеон к себе на колени, я усаживался напротив и начинал играть, как на пианино. А отец водил мехами туда-обратно — качал воздух. Эта экзекуция продолжалась не меньше часа.

Так или иначе, но играть на пианино я научился. А позже освоил и несколько аккордов на гитаре. Благодаря этим аккордам, я и познакомился со своей будущей женой.
У нее был ироничный склад ума, острый, как бритва, язык и очень красивые ноги. Ее звали Тамара, она приехала из Минска в Одессу с друзьями в надежде отдохнуть, и я ей устроил тот еще отдых («тот еще отдых» я ей устраиваю до сих пор). Пару лет после этого мы переписывались и в конце концов поженились.

В загсе мы долго ожидали вызова на церемонию росписи, начало процедуры почему-то очень сильно задерживалось, и в нашей всегда веселой компании повисла напряженная тишина. Вдруг она посмотрела на часы, сокрушенно вздохнула и сказала: «Ох, и засиделась же я в девках!»

... Да, забыл рассказать еще вот о чем: и мои родители, и родители моей жены научили нас самому главному на свете бизнесу — все свои средства вкладывать в детей. В начале 90-х я получил в Германии приз — пять тысяч немецких марок — сумму, по тем временам, несусветную. Жена взяла в руки эти деньги, подумала и предложила: давай купим Тимке компьютер. Он ведь так это любит!

На компьютер потратили все до копейки.

Недавно, когда моему сыну нужно было лететь в очередную командировку — в головную организацию фирмы, в которой он работает (фирма производит программное обеспечение по всему миру), он огорченно вздохнул и заныл: «Ну вот, опять в Париж… Надоело!»
У него тоже свое представление о счастье. И нам с женой это нравится.
Взгляд на настоящее

У меня сформировался свой взгляд на то, что происходит в мире. Попробую объяснить на одном примере.

Дело было в Америке. Мы с моей школьной подругой ехали на машине из Чикаго в штат Висконсин, чтобы увидеть один из самых необыкновенных музеев США — «House on the Rock» — по-русски «Дом на скале». Я сидел за рулем, мы съехали с хайвэя на небольшую двухполосную дорогу, въехали в маленький городок, и тут я увидел дорожный знак, смысла которого не понял. В Америке очень часто под знаком есть еще и поясняющая надпись, а поскольку скорость была большая, то прочесть ее я не успел.

— Что там было написано? — спросил я.

— А это тебя предупреждают, что здесь живет глухой ребенок, и ты должен ехать помедленнее.

— Здесь что, интернат для глухих детей? — я притормозил.

— Нет, не интернат, просто здесь живет один глухой ребенок. Видимо, вон в том доме! — и подруга кивнула в сторону небольшого аккуратного дома, мимо которого мы как раз проезжали.

— Это что, они установили знак ради одного ребенка?

— Конечно, иначе мэра этого городка ни за что бы не выбрали!

Так я на деле познакомился с движущей силой американских выборов.

Позднее, по приезде домой, я везде, где только мог, взахлеб рассказывал об этом дорожном знаке.

Мои собеседники скептически морщились, и все, как один, отвечали почти одно и то же:

— Они это делают не от чистого сердца, а потому, что им нужны голоса!

— Да на...рать мне на то, что не от чистого сердца! — Я начинал заводиться. — Главное, что они это делают, ДЕЛАЮТ! А наши «от чистого сердца» умеют только любого человека в грязь втоптать! И еще воровать — тоже от чистого сердца!

— А там что, не воруют?

— Думаю, что тоже воруют… Только не как у нас — не все и не абсолютно все. И знак ради одного глухого ребенка, в отличие от наших, ставят!

Рассказал эту историю и понял, что одно из пожеланий редакции — обойтись «без политики» — я выполнить не сумел. Хотя история эта простая и житейская.

Пару лет назад довелось мне отсидеть 10 суток в изоляторе временного содержания на Окрестина за участие в несанкционированном митинге. В тот день, когда меня выпустили, я встретил своего хорошего знакомого-бизнесмена.

— Как дела?

— Ой, плохо! — вздохнул он. — Ну когда же вы что-нибудь сделаете!

Никогда! Никогда «мы» не сможем «что-нибудь сделать» без него. Но он этого не понимает — он, хоть и бизнесмен, но все еще СОВОК. И ждет свободу так же, как когда-то ждал квартальную премию и тринадцатую зарплату: дадут или не дадут?

Не дадут!