Земля Короткевича :: Хартыя'97 :: Навiны

В доверительном, искреннем разговоре с читателями о родном языке, о достижениях отечественной литературы, всей культуры, о необходимости приобщения к ним граждан Беларуси для сплочения и духовного совершенствования нашего на протяжении долгого времени оторванного от национальных корней общества мне часто доводилось упоминать имя одного из самых замечательных писателей славянского мира ХХ столетия Владимира Короткевича.

Уверен, что и в нынешнем веке слово писателя, чье 75-летие со дня рождения отмечается нами, не утратит своей значимости, а, наоборот, в связи с большими и неотложными задачами построения независимого, суверенного белорусского государства будет набирать еще большую весомость и новую силу, прорастая, закрепляясь корнями в душах многих людей.

Бывая в книжных магазинах столицы и небольших городов, райцентров, всегда не забываю полистать книгу предварительных заказов посетителей на выпуск литературы. И каждый раз, вот уже третье десятилетие, с радостью вижу здесь одни и те же настойчивые, постоянные просьбы: «Издавайте Короткевича!». Авторы записей в преобладающем большинстве — молодые читатели, что весьма показательно, что вселяет определенный оптимизм, надежду на наше национальное выздоровление.

Что же удалось свершить, придя в земную жизнь, этому вихрастому, с открытым улыбчивым лицом, с большими, пристально всматривающимися в мир глазами пареньку из древней и славной своей историей Орши, чтобы привлечь к себе такое непреходящее внимание, заслужить такую неугасающую любовь? Конечно же, ответ на данный вопрос заключен в его богатейшем литературном наследии — поэта, прозаика, драматурга, эссеиста, публициста, литературного критика, переводчика и сценариста. Все творчество Короткевича, начиная от стихотворения «Машэка», опубликованного в 1955 году в журнале «Полымя», и до посмертной книги поэзии с четким, символическим названием «Быў. Ёсць. Буду», отмечено богатой фантазией, высоким интеллектом, энциклопедической осведомленностью, исключительной писательской интуицией. «Это что-то абсолютно необычное!» — воскликнул простой читатель из Лиона, служащий отеля Клод, осиливший за две ночи подаренную мною книгу «Зямля пад белымі крыламі» на французском языке. И он прав. Оригинальность мышления писателя видится всюду — в его глубокой, метафоричной, проникновенной и возвышенной поэзии, в удивительно светлых, искренних, наполненных радостью и печалью земного бытия эссе, рассказах, повестях, в исторических романах «Каласы пад сярпом тваім», «Хрыстос прызямліўся ў Гародні», в приключенческих произведениях «Дзікае паляванне караля Стаха», «Чорны замак Альшанскі». Когда перечитываешь созданное Короткевичем, замечаешь и еще одну выразительную черту — самыми близкими понятиями и словами для него были: честь, совесть и правда. Его всегда беспокоила мысль: как сохранить, защитить и укрепить достоинство человека, на что ему можно опереться в этой жизни? И он находит ответ: наша прочность заключена в памяти, в уважении к материальному и духовному наследию предков, в верности идеалам и традициям вольнолюбивого белорусского рода. Не случайно особое внимание в нашей истории писатель уделил Кастусю Калиновскому и трагическому восстанию 1863 года.

За отпущенные ему высшей волей неполные пятьдесят четыре года Владимир Короткевич, обладая исключительной работоспособностью, творческой одержимостью, смог плодотворно и объемно реализовать свой уникальный талант, подарить читателям сотни запоминающихся образов литературных героев, которые, однажды открытые, остаются с нами уже навсегда. Однако, знакомясь с его произведениями, не каждый и не сразу понимает главное — все, что он создавал в литературе, было подчинено сверхзадаче, которую писатель осознанно поставил перед собой еще в молодые годы и все время целеустремленно решал. Он, осмысливая сложную белорусскую историю, проникая в глубину фактов и событий, заряжаясь волей и энергией предков-патриотов, увлеченно писал, рисовал, лепил привлекательные образы той «зямлі пад белымі крыламі», того народа, какими, по его представлению, должны быть на планете Беларусь и свободные умом, сердцем и душою соотечественники.

Не принижая значения достижений остальных белорусских писателей, должен констатировать реальное — наша литература и само общество второй половины минувшего столетия жили под знаком Василя Быкова и Владимира Короткевича. Абсолютно разные по направленности и выражению своих могучих талантов, по тематике, по языковым и стилистическим отличиям, они, как два широких крыла, поднимали Беларусь из тоталитарного болота к высотам гуманизма, свободы и правды.
Владимиру Семеновичу жилось и работалось непросто. История дает нам немало примеров, когда любовь великого сына народа наталкивается на непонимание или даже открытую враждебность ограниченных, невежественных, однако «сверхбдительных» соотечественников, которые разными путями влазят, втискиваются в высокие чиновнические кресла и, сидя в них, начинают представлять себя властителями жизни. Это они наклеили на писателя ярлык националиста, что принесло ему много ненужных, отрывающих от творчества тяжб с цензорами, постоянно мешало в выпуске книг. Я хорошо это знаю, потому что довелось на протяжении почти девяти лет работать заведующим сектором художественной литературы отдела культуры ЦК КПБ, видеть тогдашнюю идеологическую «кухню» изнутри и неоднократно защищать его произведения от нападок московской и минской цензуры. Кстати, хочу заметить, что бдительные стражи, хотя и воевали с «националистом» Короткевичем, но читали каждую рукопись увлеченно, заинтересованно не только по долгу службы, а потому что талант писателя побеждал их замшелые представления про «классовую чистоту», «идейную непоколебимость». Правда, этот свой интерес они старательно маскировали, прятали от посторонних глаз.

В 1980 году, в связи с 50-летием писателя, я предложил секретарю ЦК по идеологии А.Т. Кузьмину представить Короткевича к высшей награде — ордену Ленина. «Ну ты и загнул! Если бы даже здесь все согласились, так ведь в Москве не поймут. Он же слывет закоренелым националистом», — такой была реакция. У меня с Александром Трифоновичем сложились хорошие взаимоотношения, он, хотя и выполнял по-солдатски команды свыше, но постоянно проявлял природную мудрость, человечность, старался смягчить диктат системы, помочь людям в сложных ситуациях, уважал писателей. Зная это, я запротестовал: «Ніякі ён не нацыяналіст, а сапраўдны патрыёт Беларусі. А талент які!». Кузьмин поморщился: «Да ладно тебе, знаю. Но это ничего не меняет». Что было делать? Говорю: «А як наконт «трудавіка» (так сокращенно чиновники называли орден Трудового Красного Знамени)?»Александр Трифонович подумал и сказал: «Трудно будет Бюро ЦК уговорить. Если только Петр Миронович свое слово скажет». Машеров сказал нужное слово, и оформленные мною документы пошли в Москву. Долго еще велись переговоры с ЦК КПСС, не хотели там вообще награждать Короткевича. Наконец, в самый притык к юбилею, приходит из Москвы информационная лента. Писатель награжден, но не «трудовиком», а орденом Дружбы народов. Короткевич, который до этого не имел даже грамоты райкома комсомола, был доволен и ко всей этой возне отнесся с юмором: «А я і праўда дружбу народаў умацоўваю. Як вучыўся ў Кіеве і потым працаваў настаўнікам на Украіне, то быў украінскім нацыяналістам. А дома — беларускі нацыяналіст».

У тех, кто знал писателя, и у каждого обычного читателя есть свой Короткевич. Мне посчастливилось познакомиться с ним еще в 1964 году, студентом, и затем дружить, бывать в его гостеприимной квартире. Он, как и все настоящие творцы, радовался приходу вдохновения, любил то время, когда спокойно и вольно работалось. Это был не только труд, но и праздник. За письменный стол Володя садился всегда в отутюженной, свежей рубашке, чисто выбритый и никогда не менял своей заведенки. Писал простой чернильной самопиской, не любил шариковых ручек. А на столе стояла кружка «забойного» кофе или чая, лежала пачка неизменного «Беломорканала». Гостевал и он в Глыбочке в доме моих родителей, которые очень любили его, и у меня – в Ушачах.
Мой Короткевич — это не только прекрасный писатель, но и замечательный, щедрый на душевную доброту человек, романтик и рыцарь. Я помню, как он привязывал стулья на каждой лестничной площадке в своем старом, без лифта, доме, чтобы уставшая мать, Надежда Васильевна, поднимаясь в квартиру, могла присесть, отдохнуть; как забавлял мою маленькую дочку Аленку тем, что мастерски исполнял разные мелодии на удивительном музыкальном инструменте… своих щеках; как пел народные песни и прыгал через костер вместе с молодежью на Купалье; как смело защищал несправедливо обиженных писателей, артистов, художников. Один из любимейших моментов, навсегда зафиксированных моей памятью, тот, когда задумчивый, просветленный Володя сидит на замшелом валуне, свесив босые ноги в теплую озерную воду, и смотрит, как над лесом выплывает луна. Рядом на берегу горит костерок, варится, парует в котле уха. Ночевал он с женой Валей тогда в моей небольшой квартирке. На пол послали свежее сено, бросили на него покрывала, получилась уютная душистая постель. В ней на подушке Володя и писал на книге «Каласы пад сярпом тваім» эти слова: «Дарагім сябрам, Сярожу, Лілі і Алёнцы Законнікавым, добрым маім землякам, на знак павагі і любові і на ўспамін аб гэтых цёплых вушацкіх ліпеньскіх вечарах, аб поўні над Вечаллем; на ўспамін аб усім, што звязвае нас чатырох з гэтай нашай добрай беларускай зямлёй. Бывайце шчаслівыя. 28 ліпеня 1972 года. Ул. Караткевіч». Что и говорить, его сердечностью освящена вся моя жизнь, он дал мне рекомендацию для вступления в Союз писателей. О незабываемых встречах с ним по просьбе составителя я написал небольшое эссе-воспоминание, но уже новые, сегодняшние цензоры выбросили его из подготовленной книги…

Нынешним чиновникам, которые, не прочитав ни одной книги Владимира Короткевича, будут в эти юбилейные дни восславлять его по написанным не ими стандартным лощеным бумажкам, великий национальный писатель нужен только для «галочки», для отчета о проведенном мероприятии, потому что совсем замолчать такую дату в культурной жизни страны невозможно. Представляю, какой неописуемый ужас охватит канцеляристов, если они удосужатся все же заглянуть в собрание сочинений и пробежать взглядом хотя бы по вот этим строкам:

Край сагнуўся ў спіне,
Край баіцца размовы пра волю,
Край згубіў сваю мову
І матчынай песні напеў...
Нельга верыць у Бога,
Калі ён такое дазволіў,
Цяжка верыць у люд свой,
Калі ён такое сцярпеў.
І няўжо не ўваскрэсне
Забытая родная мова
Не на тое, каб енчыць,
А каб крыкнуць да ўсіх на зямлі:
«Ўстаньце, хлопцы, да зброі!
Ліце кроў для вялікай любові,
Каб на гэтай крыві
Небывалыя кветкі ўзраслі!»

Кроме того, на официальных торжествах возле самодовольных представителей власти обязательно будет толкаться, суетиться полуграфоманская сочинительская публика, которая и близко не была рядом с Короткевичем, которая в трудные для писателя времена не только никогда не поддерживала его, но и регулярно травила, изматывала нервы и силы подлыми стукаческими доносами в «вышестоящие инстанции». Теперь они постараются активно пофантазировать с трибун насчет своей дружбы и любви к нему. Словом, лжи, фарисейства выльется на головы неосведомленных людей немало. А между тем, если бы яростно ненавидевший тоталитаризм Короткевич дожил до наших дней, то с каким убийственным сарказмом он высмеивал бы его лакеев, снова загоняющих «железной рукой» народ в «счастье», многочисленную «королевскую рать» воспрявших былых и новых мракобесов, неучей, невежд и хамов, теперешнее бюрократическое усердие по обслуживанию очередного «вождя», для той же пресловутой «галочки», а не для обдуманного строительства суверенного демократического государства и налаживания в нем нормальной жизни людей! Острый на слово, он умел это делать тонко и метко…

В рассказе «На чорных лядах» народный писатель Беларуси Василь Быков обращается к неизвестному современным белорусам событию, которое тщательно замалчивалось все советские годы, повествует о Слуцком народном восстании против большевистского террора в начале 20-х годов прошлого столетия. Взятые в кольцо блокады регулярными частями Красной армии, «чоновцами», бесстрашные защитники независимости были беспощадно разгромлены. Оставшиеся в живых герои, хорошо знавшие, на что они решились и пошли, не сдаются в большевистский плен, кончают жизнь коллективным самоубийством в глухом лесу. Зная, что красные палачи могут надругаться над ними, уже мертвыми, что опознание принесет большую беду родным и близким, командир, прежде чем застрелиться последним, приказывает самому юному из них закопать тела так, чтобы и следа не осталось этой братской могилы. Но, веря в свою правоту, в светлое будущее Беларуси и стремясь сохранить молодую жизнь, он напутствует вихрастого синеглазого соратника: «А ты жыві, Валодзька!». Владимир Короткевич, отдавший себя Отчизне, и видится мне тем смелым хлопчиком, выросшим и ставшим любимым народом писателем, достойным наследником беспримерного героизма всех настоящих белорусов…