Василий Аксенов: «Если не примкнем к Западу, нам конец» :: Хартыя'97 :: Навiны

Прозаик, диссидент и шестидесятник Василий Аксенов наблюдает за происходящим в России или с американского континента, или из прибрежного Биаррица, или из окна сталинской высотки, выходящего на Кремль. Завершая роман о российской жизни последних лет, писатель не впадает в уныние. О нынешнем состоянии страны Василий Аксенов рассказал «Новой газете».

— Сегодня вам бывает за Россию стыдно?

— Вот сейчас стыдно из-за истории с Грузией. Кому-то дали зеленый светофор — тем, кто соскучился, очевидно, по своей работе допрашивать ночами. Но здесь и вину грузинского командира нельзя не замечать. Он вел себя не очень пристойно и вызвал кризис. Россия и Грузия — это две многонациональные империи; одна огромная, другая крошечная. Одна впадает в идиотизм, другая — в истерику.

— Национализм, ксенофобия — это теперь для России признаки времени?

— Ну, это российское наследие. Ведь большинство российских граждан происходит от той половины населения, что выполняла надзор за другой половиной населения, которая не дала большого приплода. Отсюда, возможно, и проистекают идеи новой империи, мощи, этнической диктатуры. Конечно, и речи нет о повторении советского режима, но массы явно хотят чего-то не менее мощного. В последнее время на улицах города можно заметить протесты, пикеты по разным поводам. Выходят лимоновцы, которые уже совсем запутались, кто они: краснопузые или чернорубашечники… Молодежь явно тянет на улицу, тянет к активности, хотя сами люди не совсем понимают, за какие идеи борются.

— Так дело за малым: подбросить нужную идею. Сейчас вот всех пичкают лубочным патриотизмом.

— Да тот же патриотизм в России существует не сам по себе, а в противовес западничеству. Антизападные идеи в современной России многим почему-то кажутся очень привлекательными. На них многие клюют. Мол, Запад разочаровал всех, правды в нем нет. Но никто не думает почему-то, что Россия разочаровала Запад. Я 24 года прожил в Америке и хорошо знаю настроения университетского общества. Мне многие тогда говорили: ну когда же все это кончится, мы просто мечтаем, чтобы Россия влилась в семью западных народов. Была на Западе какая-то ностальгия по России. Но когда в России лед тронулся, стало ясно, что не так просто быть принятыми Западом. Там стереотип тупого советского человека быстро сменился стереотипом русской мафии или скрытого большевика. Русским не очень-то доверяют.

— А зачем стремиться на Запад?

— Если не примкнем к Западу, нам конец. Мы развалимся и как государство, и как этнос. А пока мы только ноем: Америка — дерьмо, прагматики, духовная жизнь у них слабая. А у вас, что ли, сильная — после уничтожения миллионов своих сограждан? В России действительно остался какой-то скрытый ментальный большевизм. Русские не хотят единения. Хотят быть самыми главными.

— Ну а почему русские делают все, чтобы Запад от них отвернулся?

— Здесь не совсем ясная ситуация складывается. С одной стороны, в обществе появляются антизападные настроения, как я уже сказал. С другой стороны, президент России всюду все обещает, со всеми дружит. Он вроде бы совершенно не хочет отколоться от Запада. Я не уверен, что президент всегда волен делать то, что действительно хочет.

Мечта всей моей жизни — чтобы Россия стала обычным нормальным государством в рамках Европы, без болезненных амбиций. А они опять появляются. Кошмарные генералы заявляют: «Наша плав-единица одним залпом покрывает корабль НАТО!». Они другого ничего не знают вообще. Думают, что пуски ракет с Северного полюса должны наполнять нас гордостью. На самом деле просто тошнит. У нас армия жлобская, но, в общем, все армии — жлобские.

— Почему идея гражданского общества в России глохнет?

— В России никто не знает, что такое гражданское общество. Все только говорят. В России демократией никогда и не пахло. То, что было в 90-х, несмотря на серьезные демреформы, скорее напоминало анархию с бесконечными разборками, убийствами. Меня очень тревожит, что и сейчас эти симптомы возобновляются. В 1917 году демократия существовала всего полгода. Красные ненавидели либералов и демократов больше, чем царских чиновников.

— А сейчас? Вновь большие надежды заканчиваются возвращением недавнего прошлого?

— Пока еще мы пользуемся какими-то плодами революции 90-х годов. Власть сама, скорее всего, не хочет возвращения былого тоталитаризма. Повернуть страну к прошлому можно только путем террора. А власть на это не пойдет. Во-первых, она понимает, что, если начнется государственный террор, они уцелеют только в первом круге. Это вечная история всех революций. Во-вторых, власть не хочет возникновения общества коллективного распределения… Они богатые, они не хотят ни коммунизма, ни социализма…

— А на что нацелены все последние политические изменения в стране?

— Ну, я думаю, что власть просто пытается стабилизировать раскачавшееся общество. Хотя бы формально. Вот и создается вертикаль, чтобы каждый знал, кому он подчиняется, чтобы был порядок. Только нужно помнить, что вертикаль эта может прорасти осиновым колом. Но пока это, слава Богу, не происходит. Пока стараются сохранить какие-то элементы свободного общества.

— Перед Западом стараются?

— Да нет, это потребность общества. Например, границу держат открытой. Сейчас это кажется в порядке вещей, но мы-то прожили всю жизнь с закрытой границей.

Моя мама никак не могла поверить, что когда-нибудь она пересечет границу Советского Союза. Помню, вез ее во Францию, а она дрожала как осиновый лист. Граница Польши, потом ГДР, бесконечные проверки. Тянутся станции, на платформах пограничники с автоматами. Она смотрит в окно и все спрашивает: «Вася, это уже Запад?». И вот наконец проезжаем станцию, на которой вместо автоматчика стоит одинокий старик в твидовом пальто и с тремя таксами на поводке. Вот тогда я сказал: мама, это Запад.

— Как вы думаете, откуда у российского президента такой рейтинг доверия граждан?

— Во-первых, президент в России вообще редко считается виновником каких-либо неприятностей. Во всем неприглядном привыкли видеть действия секретных, теневых сил, эдакой камарильи. С другой стороны, экономическое процветание, выпавшее на правление Путина. Выгодные цены на нефть, колоссальные накопления Стабфонда. Как результат — более стабильная жизнь. Нельзя отрицать, что люди стали жить лучше. Я захожу в ЦУМ и вижу, как много там дорогих марок и как много там покупателей. И все благодаря капитализму. Капитализм, раскручиваясь, пусть даже не очень честным путем, вызывает циркуляцию, которая наполняет, скажем, города товарами. Все есть, деньги только нужны.

— Выходит, что приходится довольствоваться открытыми границами и бутиками в ЦУМе, доступными, кстати, единицам из всего населения. Так что и говорить о демократии…

— Еще один аргумент. Литература. Нет ни малейшего признака цензуры. Ни малейшего! Понимаете, никогда не было этого в России, чтобы литература не контролировалась. А сегодня она свободна на 150 процентов. И все искусство в целом: в театрах ставят все, что хотят, художники организуют какие-то дикие инсталляции. И все это свободно обсуждается в прессе.

— Свобода художникам — это замечательно, но ведь подавляющее большинство населения закармливается телевидением, полностью узурпированным властью.

— Телевидение вообще-то в любой стране довольно ужасное. Не думаю, что у нас все так уж сильно контролируется. Познер, Архангельский высказываются сами и дают говорить другим.

Вообще одна из явных ошибок Путина состоит в том, что он не говорит с народом о внезапных бедах. Говорит только тогда, когда нельзя не сказать. И то, что он до сих пор молчит, даже после увольнений в Генпрокуратуре, по делу Ходорковского — это очень нехорошо. Но, возможно, Путин виноват лишь в том, что дает ввести себя в заблуждение, идет у кого-то на поводу. Как говорится, почти добрый царь — почти злые бояре.

— Скажите, а откуда у вас такой оптимистический взгляд на страну?

— С чего вы взяли? Напротив, мой взгляд, увы, не очень оптимистичный. Я цепляюсь за какие-то положительные моменты, но в целом боюсь за страну. Раньше я особо не симпатизировал Путину, как я вообще никогда не симпатизировал людям из органов. Но он, по крайней мере, действительно обеспечил какую-то стабильность.

— Ну а кто, по-вашему, должен все-таки прийти на смену? В идеале?

— Достоевского не надо, Льва Николаевича не надо. Пастернак — это неплохо.

— Ну раз на литературу перешли, скажите, вы, вслед за нашим поэтом, никогда не сетовали, что угораздило вас «с душой и талантом родиться в России»?

— Россия — это часть земного шара все-таки, христианская земля. Пушкину, увы, смотаться не удалось, а меня, слава Богу, просто выставили.… При советской власти я был то выездным, то невыездным. Обвиняли в том, что я выполнял задание западных спецслужб, по-всякому выворачивали руки. Потом совсем из страны вышибли. Так что я космополит. Большевики когда-то высылали русских философов, думая, что они там никому не нужны, что они сдохнут под забором. Так же высылали и нас. А меня сразу в университет пригласили преподавать.

Удручало то, что Запад всегда хотел видеть катастрофичность состояния России. И, кстати, среди русских эмигрантов это желание было особенно сильным. Когда я говорил о положительных сторонах российской жизни, на меня махали рукой: мол, меня купили. Кто? За какую похлебку? На Западе не хотят слышать о том, что происходит в этой стране вне Кремля. А происходит очень многое, вне зависимости от политики и власти.

— Почему Россия всегда была так неласкова к писателям?

— Большевики колоссально преувеличивали значение литературы. И, запрещая, делали ее более влиятельной. Но, пожив на Западе, я понял, что самое большое одолжение литературе делает правительство, которое не обращает на нее внимания. В Америке есть такое выражение: «It`s just a book». Наверное, так и должно быть. Книга сегодня имеет влияние на очень узкий круг читателей, да и то в основном эстетическое. Писатель уже не нуждается в звании «властителя дум».

— Диссидентство — это явление чисто русское?

— Думаю, оно у нас просто особое. С глубокими историческими корнями. Много параллелей с предыдущим веком. Были шестидесятники ХХ века, были шестидесятники XIX. Их так же преследовало правительство, они так же с ним боролись.

Революцию ведь организовали не марксисты. А те бешеные, романтики, байрониты, которые в течение 40 лет, начиная с убийства Александра II, терроризировали правительство.

— Как вам удалось остаться русским писателем в эмиграции?

— Там я написал лучшие свои романы, о которых почему-то говорят реже, чем о других. А сейчас я завершаю свой новый роман — «Редкие земли». Это история одной корпорации, которая занимается добычей редкоземельных элементов. И как всегда, вещь реалистичная, но с неожиданной метафорой.

— Вы делаете прогнозы на будущее?

— Какие там прогнозы… Все поворачивается неожиданно. Никто из моего поколения не мог себе представить, что большевизм рухнет. Единственное, на что мы могли надеяться, — что политика станет чуть разумнее и рациональнее. Кто мог предсказать, что придет Горбачев и осмелится разложить эту многолетнюю пирамиду из окаменевшего дерьма при том сопротивлении, которое было?! В этом была огромная его заслуга.

Сегодня же возвращение в прошлое возможно только в случае колоссального военного переворота. Мы все еще живем в процессе распада империи. И из-за этнических стычек процесс этот может покатиться бесконтрольно. На этом фоне может появиться диктатор. Так что если представить себе, что президент уходит, не обеспечив нормальные выборы, если развалится выстроенная вертикаль умеренных… Но лучше этого не представлять.