Юрий Хащеватский: «Если фильм запрещен, его в первую очередь надо посмотреть» :: Хартыя'97 :: Навiны

Каждый минчанин знает две одиннадцатиэтажные башни – те, что высятся на Привокзальной площади Минска напротив железнодорожного вокзала. Горожане называют их “воротами города”. Так получилось, что моя поездка в родной город началась с этих “городских ворот”, со встречи с живущим там одним из лучших режиссеров-документалистов, удивительным, непредсказуемым Юрием Хащеватским.

Моя беседа с Юрием Хащеватским началась с вопросов о его новом фильме “Плошча”, посвященном событиям на Октябрьской площади Минска после фальсификации президентских выборов 2006 года. Юрий Иосифович предпочитает называть свою картину именно так, по-белорусски, объясняя: “Русский язык выдержит одно белорусское слово”. Сначала он хотел назвать фильм “Обыкновенные выборы”, подчеркивая тем самым его преемственность с “Обыкновенным президентом”. Но на этот раз главным героем ленты стал не Лукашенко, а люди, которые пришли на площадь, чтобы выразить свой протест. Хащеватский рассказывает:

-- В марте 2006 года в Минске произошло потрясающее событие – случилась ПЛОШЧА! Молодые ребята пришли на площадь, чтобы выразить отношение к этой власти, чтобы показать ИМ, что они – НАРОД! И они стояли на площади долгие часы и дни... Был вариант назвать фильм “Площадь Калиновского” – так назвали участники митинга Октябрьскую площадь, где они провели не одну ночь в палаточном городке. (В марте 2006 года наша газета публиковала отрывки из дневника одной из участниц акции протеста Наташи Буландо. – Прим. автора.) “Плошча” – название более многозначное, точно так же, как украинский фильм мог бы называться “Майдан”. Кстати, в Киеве в первый вечер Майдана на улицу вышло не больше десяти тысяч человек. В Минске вышло в несколько раз больше. Но в Киеве их не глушили омоновцы и менты, а в Минске вы видели, что происходило.

-- Для вас было неожиданностью количество людей, вышедших на площадь?

-- Я работал в штабе Милинкевича и был доверенным лицом Козулина. (А.В. Милинкевич и А.В. Козулин в 2006 году являлись кандидатами в президенты Республики Беларусь. – Прим. автора.) Они оба злились на меня, что я помогаю обоим, а я был очень рад, что у нас есть два таких разных кандидата. Единственное, от чего их надо было удерживать, - от борьбы друг с другом. Я понимал, что на площадь придут люди, но не представлял, что их будет так много. Для меня неожиданностью явилось то, что лидеры были не готовы к такому количеству людей. В тот момент Козулин честнее всех понимал нелепость ситуации: “мы, лидеры, ни хрена не делаем. Народ приходит, а мы только стоим и болтаем”. Поэтому он и повел людей на Окрестина, пошел на эту Голгофу. (На улице Окрестина в Минске находится спецприемник-распределитель, куда были доставлены арестованные на площади участники акции протеста. – Прим. автора.)

-- Но он же не мог не понимать, что его остановят, причем, грубой силой?

-- Это не важно. Лучше пусть остановят, чем не идти. В тот момент на площади так думало огромное количество людей. Сегодня даже те, кого били, кого посадили, вспоминают это время как лучшее в своей жизни. В тот момент они чувствовали себя людьми. Людьми, которые за себя борются. Наше, казалось бы, несознательное общество, собравшееся на площади, оказалось значительно более сильным и сознательным, чем планы наших лидеров. (После разгона митинга Козулин был арестован. 13 июля 2006 года он признан виновным в “злостном хулиганстве, а также в организации и активном участии в групповых действиях, нарушающих общественный порядок”. Осужден на пять с половиной лет лишения свободы в колонии общего режима. Козулин был лишен возможности произнести последнее слово и не признал себя виновным. После проведения бессрочной голодовки состояние его здоровья резко ухудшилось. “Международная амнистия” признала Козулина узником совести. – Прим. автора.)

-- Как перекликаются ваши слова со строчками Галича из “Петербургского романса”: “...И все так же, не проще, век наш пробует нас - Можешь выйти на площадь, смеешь выйти на площадь, В тот назначенный час?!...”

- Да, фактически это то, о чем написал Галич. Эта та же площадь, но в белорусском варианте.

-- Насколько при съемке фильма вы старались отойти от личных эмоций и сохранить отстраненность?

-- Я не считаю, что документалист должен быть отстраненным. Ни в коем случае! Объективная информация, которую нам якобы дают телеканалы, - это байка и не более того. Никакой объективности там никогда не существовало. Субъективность состоит уже в выборе информации, в выборе корреспондента, в моем выборе, как режиссера... Концентрация на каком-то вопросе изначально не очень объективна. Кроме того, в документальном кино без оценок нельзя, а оценки всегда субъективны. Так везде. Мемуары Де Кюстена, например, невероятны интересны именно тем, что они крайне субъективны. В этом парадокс! Настоящей объективности можно достичь только через субъективность. При этом документалист ни в коем случае не должен подгонять действительность под свои чувства, под свое ощущение. В противном случае это называется пропагандой. Как только художник начинает подгребать объективную картину под свое представление о мире – все, это конец!

-- Как происходили съемки фильма?

-- Некоторые материалы сняты вполне легально корреспондентами российских каналов. Некоторые съемки велись подпольно, некоторые – скрытой камерой.

-- По какому принципу осуществлялся монтаж отснятого материала?

-- По принципу, какие кадры самые интересные. Вот у меня здесь полный материал к фильму...

(Хащеватский показывает лежащую в углу комнаты стопку кассет).

-- Это же сотни часов!

-- Сотни и сотни часов рабочего материала. В этом была наибольшая техническая сложность. Приходилось много отсматривать, много запоминать, ко многому возвращаться. Вы знаете, к концу монтажа я был поражен одной мыслью. На той стороне я не видел почти ни одного нормального лица. За исключением, может быть, той бабульки, которая “наезжает” на Милинкевича. Кстати, моим первым порывом было спрятать ее слова. Но я удержал себя, потому что это правда. Вот так она стоит, вот так она говорит... Она – умный, хороший человек с закомпостированными Лукашенко мозгами. Она тоже имеет право высказать свое мнение, даже если оно мне не нравится. И она это говорит. В остальном, кроме этой бабульки, на той стороне – рожи. Там – рожи, а здесь – лица! Это меня потрясло. Это – приговор режиму!

-- Как в нынешних условиях вам удалось смонтировать “Плошчу”?

-- Весь фильм я сделал у себя дома. Только конечный чистовой монтаж был сделан абсолютно подпольно... не скажу, где.

-- На “Беларусьфильм” вас не пускают?

-- Меня туда и близко сейчас не подпустят. Никуда – ни на “Беларусьфильм”, ни на телевидение.

-- Вам не страшно, Юрий Иосифович, что придут, арестуют, заберут копии? Все, что угодно может произойти. Вас ведь избивали уже...

(Хащеватский закуривает очередную сигарету).

--- Существует определенная шкала ценностей. Что ценнее всего? Для меня ценнее всего свобода. Я сейчас располагаю абсолютной свободой сказать все, что я о них думаю. К шестидесяти годам это произошло. (Смеется.)

-- Сегодня вы, наверно, единственный представитель творческой интеллигенции, который в состоянии сказать власти все, что он о ней думает...

-- Нет, таких людей много, просто мне повезло – у меня есть трибуна. Более того, когда твой фильм ставят на телевидении в определенное время, его все равно посмотрят меньше людей, чем фильм, который распространяется подпольно. Появляются копии, люди рассказывают о нем друзьям, знакомым...

-- Великая сила самиздата!

-- Здесь сказывается привычка наших людей к самиздату. Ведь если фильм запрещен, его в первую очередь надо посмотреть!

-- Очень трудно, говоря с вами, отойти от политики. Как вы для себя определяете ту грань, где кончается искусство и начинается политика?

-- Чем больше искусство опирается на жизнь, чем ближе оно к жизни, тем больше в нем политики. Фильм “Обыкновенный президент” работает потому, что в нем затрагиваются вечные темы – человек, идущий во власть, и человек во власти. Ричард III, только в документальном варианте.

-- Я могу назвать только один подобный фильм - картину Ромма “Обыкновенный фашизм”, в которой исследуется природа диктатуры и тирании.

-- Я посвятил “Обыкновенный президент” Ромму. Я считаю, что именно Ромм открыл для нас этот путь в документальном кино. Он не побоялся комментария, но сделал его совершенно особым образом. Ромм – гений. Самые слабые куски его фильма – те, где он рассказывает о разгуле проклятого капитализма, показывает, как плохо танцевать буги-вуги, и т.д., и т.п. Там кончается искусство и начинаются политические оценки, которые, весьма возможно, этот великий человек сделал только ради одного – чтобы фильм дошел до зрителя. Ведь он и так пролежал на полке больше года. Ромм его делал к двадцатилетию Победы, а фильм вышел на экраны в 1966 году. Его не очень популяризировали. Помните этот замечательный эпизод, когда Гитлер приходит на выставку? Мы же сразу увидели наши выставки. Они – такие же! И картины висят практически одинаковые. Это было страшно, и Ромму было страшно. Что ему мешало выбросить этот эпизод? Ведь он же понимал, что будет иметь с этим эпизодом большие проблемы. Тем не менее, он не пошел против материала и оставил эти кадры в фильме. А пропагандистским “наездом” на буги-вуги Ромм просто прикрылся. Он вынужден был это сделать, иначе фильм вообще бы не вышел.

-- В этом вы – последовательный ученик Ромма. Вспомним тот самый эпизод с бабулькой.

-- Не знаю, в какой степени последовательный, но, конечно, я многое у него перенял и многому у него научился.

-- Что вам интереснее снимать – игровое или документальное кино?

-- В игровом кино есть сценарий, история, но нет героев. Героев создают режиссер с актерами и вся творческая группа. В документальном кино – наоборот: есть герои, но нет истории, нет сценария. Задача режиссера - выхватить из потока жизни определяющие, узловые моменты, чтобы выстроить историю. Тогда это безумно интересно. С профессиональной точки зрения мне намного сложнее и интереснее работать в документальном кино. Если в игровом кино творческий процесс на девяносто пять процентов зависит от “фабрики”, от актеров, то в документальном кино почти все зависит от режиссера.

-- Закончен фильм “Плошча”. Что дальше?

-- Есть масса идей, но на все нужны большие деньги. Вот, например, мне друг из Нью-Йорка прислал книгу Брахмана “Секретная папка Сталина”. Удивительная штука – сухая, вроде бы скучная документальная книга, но ее безумно интересно читать! Вот послушайте, какая у Брахмана фантастическая гипотеза. Сталин был агентом охранки, и на него была заведена папка. Эта папка после революции сначала была бесхозной, а потом начала попадать в руки его противников. Сталин об этом знал и всю жизнь искал эту папку. Брахман пишет, что, в конце концов, эта папка оказалась у Тухачевского. Действительно был заговор в армии, и вопрос стоял один: Сталина убивать сразу или арестовать и судить? Тухачевский настаивал на том, чтобы арестовать, а масса людей возражала. Пока они спорили, Сталин их опередил. Он в целях самообороны уничтожал своих личных врагов. Я там выделил одну линию, на которой можно построить очень интересный сюжет. Он связан с Блюмкиным, к которому попала злополучная папка. Имея возможность свободно выезжать за границу, Блюмкин пытался ее вывезти, но не успел - его арестовали. После многих приключений папка попала к Менжинскому. Вот этот сюжет очень интересно было бы развернуть в фильм...

У меня давно лежит заявка на еще один фильм. Он называется “Шломо”. В фильме два главных героя: актер Шломо (его образ построен на основе истории Михоэлса) и генералиссимус. Фильм должен начинаться так: генералиссимус приходит к Шломе на премьеру “Фрейлехса”. После спектакля он заходит к актеру, дарит ему цветы, поздравляет с успехом. Шломо ведет себя с ним, как равный с равным. Друзья! Между ними происходит следующий диалог: “Как тебе сегодня аплодировали!” – “Это что, я слышал, как тебе аплодируют! Вчера, например, на съезде...” – “Это все подхалимы. Вот тебе аплодируют искренне.” – “У тебя государственные дела, а я просто танцую фрейлехс. А фрейлехс станцевать сможет любой. Я могу научить любого.“ – “Научи меня.” И весь фильм - история о том, как Шломо учил генералиссимуса танцевать фрейлехс, но у того ничего не получалось, и он за это Шлому убил. Все действие происходит в театре. В картине есть еще один герой – старый Осветитель, который работает на колосниках в театре. Когда у Шломы плохое настроение, когда ничего не выходит, он берет бутылочку и поднимается к нему наверх. Там они сидят, пьют водку, спорят, ругаются. Осветитель ему говорит: “Что ты от меня хочешь? Я могу только дать свет и больше ничего. А там твои черти уже круг крутят”.

Это, в принципе, очень оптимистичная штука. Вот, например, сцена с женщинами. Женщины приходят к Шломе и рвут его на части, требуя сказать, кого он больше любил. А он им объясняет: “Дуры, я любил вас всех”. И все это вперемежку с танцем, ведь это - наполовину балет! Когда Шлому убивают, его кладут в гроб в костюме короля Лира, подвешивают на фалы и начинают поднимать наверх. Старая театральная ситуация: на сцене всегда есть три уровня. Сцена – уровень жизни, внизу – преисподняя, наверху – Боги. Так вот, наверху сидит Осветитель. У него газетка, бутылочка, селедочка, они со Шломой продолжают разговор, и Осветитель объясняет Шломе: “Я же тебе говорил, что все это - чепуха”.

В один из последних дней, когда они с генералиссимусом уже ненавидят друг друга и все время ругаются, Шломо показывает ему танец, объясняя: “Фрейлехс – это полет. Просто попробуй взлететь”. Генералиссимус ему говорит: “Человек не может летать. Особенно, если он - еврей”. И вот в финале Шломо летит. Он подлетает к резиденции генералиссимуса. Генералиссимус стоит возле окна с трубкой. Шломо к нему подлетает и говорит: “Видишь, еврей, а летаю. Хочешь знать, почему?” – “Почему?” – “А потому, что у нас, у евреев, в жопе – пропеллер!” Вот такой вариант финала. Я хочу, чтобы трагедия окончилась взрывом хохота.

-- Как было бы интересно увидеть этот фильм!

-- Я задумал этот фильм, как режиссер, а вот со сценарием у меня проблемы. Я связался с единственным, на мой взгляд, человеком в мире, который мог бы это написать, - с Григорием Гориным. Он с удовольствием принял мою идею и написал, что приступает к пьесе. Но случилось непоправимое - он умер. Кто это может сделать сегодня, кроме Горина, - я не знаю.

-- А если вы сами напишете сценарий?

-- Работа режиссера и сценариста – работа одновременно любящих и враждующих между собой людей. Я не настолько раздвоенный человек, чтобы это сделать. Нужны неожиданности! Самое трудное – это вопрос жанра. Этот фильм должен быть легким и невероятно оптимистичным. По большому счету, это фильм о еврейском Боге, о том, что душа бессмертна, о том, что мы уходим в те миры, которые сами же и придумываем.

-- Я желаю вам, чтобы все ваши идеи осуществились. Спасибо вам за все, что вы делаете для Минска, для Беларуси, для всех нас. Спасибо, и Дай вам Бог удачи!

Краткая биографическая справка. Юрий Иосифович Хащеватский родился 18 октября 1947 года в Одессе. В 1973 году окончил Одесский технологический институт. Играл в команде одесского КВН, был режиссером КВН. Сотрудничал с белорусским телевидением в качестве внештатного автора, позднее - режиссера. В 1981 году окончил ЛГИТМиК. Автор более тридцати игровых и документальных фильмов, многие из которых отмечены призами различных международных кинофестивалей. Среди них – “Эта тихая жизнь в Глубоком” (1985), “Здесь был Крылов” (1987), “Встречный иск” (1989, совместно с Аркадием Рудерманом), “Все хорошо” (1991), “Лифт для промежуточного человека”, “Русское счастье” (1992), “Оазис” (1996), “Время Чжоу Эньлая” (1998), “Боги серпа и молота” (2000), “Дожить до любви...” (2002), “Кавказские пленники” (2002). Лауреат международных кинофестивалей в Нью-Йорке, Женеве, Киеве, Берлине, Сан-Франциско, Санкт-Петербурге, Мюнхене, Екатеринбурге, Лейпциге, Фрайбурге и Белграде. Член Евразийской академии телевидения и радио и Международной академии телевидения и радио.

Самым известным фильмом Хащеватского стала лента “Обыкновенный президент” (1996) – едкая политическая сатира и одновременно совсем не смешной рассказ о приходе к власти первого и (увы!) на сегодняшний день единственного президента Беларуси Александра Лукашенко. За эту картину Хащеватский получил целый букет призов, главными из которых стали премия мира на 47-м Берлинском МКФ в 1997 году, Гран-при МКФ “Human Rights Watch” в Нью-Йорке и приз “Золотые ворота” на МКФ в Сан-Франциско (обе награды – 1998 год). Но все это было на Западе. А на Родине... На Родине, по словам Хащеватского, ему “не раз делались определенные намеки и поступали советы от “доброжелателей” оставить нежелательную тему”. А спустя два дня после показа фильма по европейскому каналу “ARTE” Хащеватский был зверски избит в своей студии. Единственной “наградой” режиссеру на Родине стали сломанные ноги.