Пляски вокруг куропатских могил :: Хартия'97 :: Новости

В сентябре 1997 года было возобновлено, а в марте 1999-го закончено четвертое расследование «куропатского дела», но о результатах коллективного труда экспертов и следователей до сих пор никто не удосужился доложить главе государства. Возможно поэтому, обращаясь к парламенту и народу с программным посланием, он говорил буквально следующее: «…Или в Куропатах. Вместо того, чтобы разобраться, подумать, как лучше увековечить память тех, кто там захоронен, опять спекуляции. Уже Павел Селин с НТВ знает, что там закопаны репрессированные в 30-х годах… Прямая поддержка оппозиции! Да у нас ученые доказывают обратное».

Президент не уточняет, каких ученых он имеет в виду, но речь, очевидно, идет в первую очередь об активистах общественной комиссии по расследованию преступлений в Куропатах, которую возглавляет кандидат геолого-минералогических наук В. Корзун. Именно в ответ на ее многочисленные письма и заявления в различные инстанции следствие трижды возобновлялось, причем последний раз — по указанию самого президента.

Выходит, президент не знает результатов расследования, если вынужден ссылаться не на них, а на мнение неких ученых. В поисках истины звоню начальнику отдела по надзору за исполнением законов в войсках и на транспорте Прокуратуры РБ А. Довбышу, который курировал последнее следствие. Алексей Васильевич искренне возмущен: «Как это президент не знает? Да мы ему еще при Божелко докладывали…» И после паузы: «А может, эти материалы до него не дошли?»

Очень хочется в это поверить. Но представить нечто подобное в наших реалиях невозможно. К сожалению, нам не позволили взглянуть на текст прокурорского ответа главе государства, но мы располагаем копией письма О. Божелко на имя В. Шеймана, тогдашнего государственного секретаря Совета безопасности. Письмо было направлено адресату в конце марта 1999 года, всего за несколько недель до завершения расследования.

Генеральный прокурор сообщает, что «в процессе расследования от отдельных граждан и общественных организаций поступили предложения придать месту захоронения официальный статус и взять его под охрану государства. Такой подход к решению проблемы считаю конструктивным. Он позволит противодействовать различным политическим спекуляциям вокруг этого вопроса, даст возможность органам охраны правопорядка более успешно бороться с нарушениями установленного режима захоронений.

…О результатах расследования уголовного дела президент Республики Беларусь и Вы будете проинформированы дополнительно. Ряд доказательств по делу указывает на то, что в указанном месте органами НКВД приводились в исполнение решения судебных и внесудебных органов, но добыты также свидетельства о том, что расстрелы могли производиться и немецко-фашистскими властями в годы Великой Отечественной войны».

Профессиональных юристов, которым я показывал этот документ, впечатлили две вещи — наличие доказательст расстрелов органами НКВД и свидетельств, что они могли производиться фашистами. Особенно их умилило это непосредственно-трогательное «могли».

Более пространно, но не менее убедительно позиция республиканской прокуратуры и стоящих над нею властей представлена в ответе все того же начальника отдела А. Довбыша на обращение общественного объединения «Дыяруш» с просьбой официально обнародовать через государственные СМИ результаты последнего расследования «куропатского дела». Как зрелый мастер казенной переписки Алексей Васильевич уже в первых строках своего письма «делает стыдно» неосведомленным общественникам и сообщает, что материалы уголовного дела с самого начала его расследования (т. е. с 1988 г.) освещались в печати: организовывались публикации в газетах и журналах, выступления по радио и телевидению, издана книга.

А дальше звучит плохо скрываемый упрек: «Результаты расследования широко использовались в политической борьбе. Возникли дискуссии, споры. В прокуратуру республики стали поступать обращения от имени общественных объединений и отдельных граждан, в которых подвергались сомнению выводы следствия о том, что в захоронениях находятся только жертвы политических репрессий, и приводились аргументы в пользу того, что расстрелы людей в Куропатах могли проводиться также и немецкими оккупационными властями в годы Великой Отечественной войны. Эти версии были разработаны при первоначальном расследовании недостаточно глубоко. В связи с этим в сентябре 1997 года постановление о прекращении дела было отменено и возобновлено производство по делу».

Каков же его итог? «Как первоначальным, так и дополнительным расследованием установлено, что в 1937–1940 годах органами НКВД из мест заключения вывозились в урочище Куропаты люди и там расстреливались», — признает А. Довбыш. И тут же добавляет: «Вместе с тем имеется ряд показаний свидетелей, которые утверждают со ссылками на других людей, что в урочище расстрелы людей проводили также и немецкие оккупационные власти в период Отечественной войны. Однако их невозможно подтвердить объективными данными».

Более чем странная для опытного юриста логика, не правда ли? Как и вывод в конце ответа: «Достаточных оснований для повторного освещения материалов указанного дела не нахожу». На мою просьбу как-то объяснить позицию прокуратуры Алексей Васильевич весьма раздраженно заявил: «Я (?!) не хочу будоражить общественное мнение, не хочу быть участником политической свары. Вы что, не понимаете, что тут можно влезть в большую политику?.. Вы что, хотите, чтобы Польша предъявила нам моральные и материальные претензии?»

Нет, я хоть и понимаю, что она имеет на это право, но не хочу. Тем более при столь бедственном состоянии отечественной экономики. Но я очень хочу, чтобы народу сказали наконец правду о Куропатах. И чтобы президент страны, не лукавя, честно и прямо мог донести ее до всех граждан — и тех, кто голосовал за него, и кто высказался против. И чтобы государство не на словах, а на деле озаботилось увековечиванием памяти жертв сталинских репрессий, как это сделали Россия, Казахстан, Украина, страны Балтии, другие бывшие советские республики.

В поисках «польского следа»

А теперь попытаемся прояснить, что же такое «польский след» в куропатской трагедии, которого так страшатся власти, хотя, судя по всему, им явно не по нутру и белорусский, и русский, и украинский, и еврейский, и все другие «следы». Знаю, что военный прокурор В. Сомов, который вел последнее расследование, немало времени и внимания отдал именно этой проблеме, за что его не раз публично распекали члены общественной комиссии, настаивающие и сейчас, после завершения следствия, на том, что обилие иностранных вещей в куропатских могилах объясняется исключительно расстрелами здесь «гамбургских» евреев.

Конечно же, репрессии в Беларуси, как и на всем советском пространстве, освящались одними и теми же идеями и лозунгами, разыгрывались по единому всесоюзному сценарию, но были в них и свои особенности. Одна из них — близость государственной границы. Это обстоятельство сполна было использовано для нагнетания в республике атмосферы шпиономании, для кровавых расправ над многими простыми людьми, чья «вина» состояла только в том, что их родила польская мать или в Польше у них жили родственники, а то и просто знакомые. Если же кому-то довелось однажды побывать в Варшаве или даже в Новогрудке, то за этим фактом почти неотвратимо следовали обвинение в связях с дефензивой, арест, жестокие допросы и «признание», что во время поездки «был завербован», а затем собирал сведения о положении дел в сельском хозяйстве, на строительстве, железной дороге, в промышленности — в зависимости от рода занятий арестованного. Как правило, заканчивалось обвинительное заключение не требующим доказательств утверждением: «Готовился к борьбе в советском тылу, когда Польша нападет на нашу страну».

Дословно: «Значительная часть населения хуторов, в особенности в приграничной полосе, засорена кулацким и антисоветским элементом. Подавляющее число лиц, живущих в приграничных районах, связаны с родственниками в Польше.

По данным выборочного обследования, из 154 хуторских дворов, расположенных в 7-километровой пограничной полосе Заславского, Минского и Узденского районов, 75 дворов, т. е. 50 %, имеют связь с родственниками в Польше. В отношении 118 дворов есть данные, что их жители представляют контрреволюционный актив, организующий антиколхозную работу.

В Копыльском районе из 206 хуторов пограничной зоны 88 поддерживают родственные связи с поляками, в отношении 141 двора есть данные об антисоветской работе. В Старобинском районе из 175 хуторских усадеб более половины имеют связь с Польшей, а 140 находятся под наблюдением как антисоветские элементы.

Таким образом, хутора служат прочной и широкой базой для работы польских разведывательных органов, для диверсионно-шпионской резидентуры и повстанческих организаций, руководимых польской разведкой». (Из докладной записки в ЦК КП(б)Б наркома внутренних дел БССР Б. Бермана, октябрь 1937 г.)

В бывшем партийном архиве Института истории партии при ЦК КПБ, куда я в свое время имел доступ, встречалось немало донесений, призванных подтвердить, что «…польское контрреволюционное подполье вскрывается везде, оно пустило свои корни, проникло и распространяет свои антисоветские дела…»

Дословно: «Секретарю ЦК КП(б)Б тов. А. Волкову. Совершенно секретно.

Доношу, что на Борисовском лесокомбинате «Коминтерн» нами вскрыта польская контрреволюционная диверсионная шпионская организация. Установлено, что ее возглавляет директор комбината Федор Блоцкий, уроженец Гродненской области (Польша). В свою антисоветскую организацию он вовлек всех специалистов и рабочих польской национальности или имеющих в Польше родственников. Прошу Вашего согласия на аресты. 3 января 1938 г.»

И благословение А. Волкова: «Арестовать!»

Из оперативной сводки НКВД от 6 августа 1937 г.: «...на многих стратегически важных участках всех отраслей народного хозяйства республики органами НКВД выявлены поляки. Так, например, в пожарной охране минских предприятий их 68 человек, на железнодорожном узле станции Минск — 58, на заводе имени Ворошилова — 42, на почте и телеграфе — 27 человек. На железнодорожной станции Витебск зафиксировано 179 поляков, на Витебской фабрике имени КИМ — 194, на фабрике «Знамя индустриализации» — 126 человек, в Борисове на стеклозаводе — 122, на Бобруйском мясокомбинате — 132, в Гомеле на железнодорожной станции — 63 поляка… эти люди, безусловно, являются базой для диверсионной работы «польской организации войсковой» и представляют серьезную опасность с точки зрения обороны».

Напомним, что активный поиск польских шпионов и контрреволюционных элементов начался после программной речи И. Сталина на мартовском 1937 года пленуме ЦК ВКП (б), где он заявил, что «…вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств… задела в той или иной степени все или почти все наши организации — как хозяйственные, так и административные, и партийные». Вождь народов предположил, что «в тылы Советского Союза буржуазные государства должны засылать вдвое и втрое больше вредителей, шпионов, диверсантов и убийц, чем в тылы любого буржуазного государства».

Спустя несколько месяцев было принято постановление политбюро ЦК ВКП(б) «Об антисоветских элементах», в котором предлагалось немедленно взять на учет «зачинщиков всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений», наиболее враждебных из них арестовать и расстрелять, менее активных переписать и выслать «в районы по указанию НКВД». Не заставил себя ждать и оперативный приказ народного комиссара внутренних дел СССР Н. Ежова за № 00485, в котором впервые в карательной практике НКВД объект преследования был определен не по социальному — кулак, помещик, царский офицер или политическому — меньшевик, троцкист, нацдем, а по национальному признаку. Потом этот эксперимент будет успешно распространен с отдельных представителей нации на целые народы, например, на чеченцев, ингушей, крымских татар, поволжских немцев. А пока предписывалось начиная с 20 августа 1937 года спешно, за три месяца полностью уничтожить польскую разведку, которая «много лет вела на территории Союза безнаказанную диверсионно-шпионскую работу».

Сегодня ни для кого уже не является секретом, что арестовывали, как правило, группами, очень часто семьями. Достаточно было в заявке на арест употребить слова «поляк» либо «польский». Сошлюсь на пример одной небольшой деревни под Минском, в которой автору этих строк довелось родиться. Называется она Королищевичи и родословную свою ведет, как считают историки, с XVI века.

В XIX веке в деревне появился помещик пан Бронислав Прушинский, возвел на самом красивом и видном месте огромный «маёнтак», открыл для просвещения своих подданных польскую школу, всемерно поддерживал костел. После революции «маёнтак» был, конечно же, экспроприирован, панское добро разворовано, а костел уцелел, и польская речь звучала в нем до осени 1940 года.

Аресты местных жителей начались еще осенью 1930 года, когда в хате своего отца Павла Плащинского сотрудниками ОГПУ был взят после долгих поисков молодой и, как отмечали критики, очень талантливый поэт Иосиф Плащинский, стремительно ворвавшийся в белорусскую литературу под псевдонимом Язэп Пушча. Ко времени ареста ему исполнилось 27 лет, он окончил литературный факультет Ленинградского университета, опубликовал 4 поэтических сборника, его стихи и поэмы регулярно появлялись на страницах газет и журналов.

Я. Пушчу объявили ярым националистом, приписали к мифическому, как сейчас выяснилось, придуманному в кабинетах ОГПУ, «Саюзу вызвалення Беларусі» и вместе с 96 другими литераторами, учеными, руководителями наркоматов республики приговорили к пяти годам высылки в Курганскую область, но срок этот потом растянулся почти на три десятилетия.

И все же главный «хапун», когда «черный ворон» появлялся на деревенской улице несколько раз в месяц, пришелся на конец 1930-х годов. Польских шпионов местного «розлива» находили и в сельских хатах, и на минских улицах, куда молодые люди в поисках заработка перебирались из полуголодных, доведенных до крайней бедности Королищевичей. В начале октября был обвинен в шпионаже в пользу Польши и расстрелян в Минске Викентий Станилевич — столяр деревообрабатывающего завода. 1 ноября постановлением НКВД СССР и Прокуратуры СССР к высшей мере наказания приговорен «участник контрреволюционной организации «польска организация войскова» и через три дня расстрелян Кароль Воробей — заведующий почтовым отделением. Ревизор сберегательных касс Павел Плащинский причислен к этой же повстанческой организации 5 ноября и расстрелян через четыре дня, а кузнец Иосиф Асипович за те же «грехи» казнен в феврале 1938 года. Старожилы деревни по моей просьбе припомнили имена 28 арестованных в 1937–1938 годах земляков, считай, из каждой третьей хаты, так никогда больше не вернувшихся домой.

Жестоко прорежен был в эти годы приграничный Дзержинский район, официально считавшийся «польским». По подсчетам краеведов, почти в половине семей чекисты тогда обнаружили и успешно обезвредили притаившихся до времени «матерых шпионов, диверсантов и контрабандистов». Не миновала чаша сия и секретаря райкома партии К. Домбровского, которого по предложению прибывшего в Минск тогдашнего заведующего отделом ЦК ВКП(б) Г.Маленкова исключили из партии прямо на пленуме ЦК КП(б)Б, арестовали при выходе из зала и через несколько недель расстреляли.

В донесении об итогах продолжавшейся с августа 1937 года по сентябрь 1938-го польской операции названы такие цифры. Всего арестовано польских шпионов, диверсантов и участников повстанческих организаций — 21407 человек. Из них шпионы — 13042, диверсанты — 2679 человек. Разоблачено также 3088 перебежчиков из Польши. Повстанцы, участники «польской организации войсковой» и контрреволюционный актив польских колоний составили в сумме армию из 5 тысяч «штыков».

Вторая, еще более мощная волна репрессий с польским акцентом совпадает с «освободительным» походом Красной Армии в западные области Белоруссии и последовавшей за ним жестокой чисткой городов и сел от «контрреволюционного элемента». Из давно опубликованной докладной записки Л. Берии И. Сталину известна общая цифра содержавшихся в марте 1940 года в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии заключенных — 18632 человека. В основном это — перебежчики, бывшие полицейские, разведчики и жандармы, члены различных партий и организаций, бывшие помещики, фабриканты и чиновники. Учитывая, что «все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами Советской власти», НКВД предлагает поручить ему дела 11 тысяч узников «рассмотреть в особом порядке, с применением высшей меры наказания — расстрела». И получает единодушное «добро» руководства страны.

К сожалению, точное число казненных весной 1940 года узников тюрем западных районов Беларуси до сих пор официально не названо. Белорусские власти — и прежние, и нынешние — так и не решились последовать примеру России и Украины и передать польской стороне поименные списки всех расстрелянных тогда жителей этой страны, которых по приказу Л. Берии от 22 марта доставили в Минск. Не исключено, что в ходе последнего следствия по «куропатскому делу» этот факт нашей общей истории тщательно исследован, но результаты поиска следователей все еще скрывают от общественности. А ведь в нем, в этом факте, может быть один из главных ключей к разгадке тайн куропатских могил, в которых так много иностранных вещей.

Почему молчат архивы?

В большинстве бывших советских республик давно сняты секретные грифы с многих некогда наглухо закрытых фондов, а у нас, наоборот, доступ к архивам, особенно силовых ведомств, год от года ужесточается. В этом смысле показателен такой пример: военный прокурор из Москвы полковник В. Яблоков прислал в Минск письмо-просьбу. В российских спецхранах он нашел документы, подтверждающие выделение в марте 1940 года вагонов и эвакуацию в Минск по приказу Л.Берии из тюрем Бреста, Белостока, Гродно, Картуз-Березы и других мест трех тысяч арестованных поляков. Собрал подтверждающие этот факт показания свидетелей.

Все указывало на то, что следственные дела на польских офицеров, шпионов и диверсантов, контрреволюционеров и капиталистов, попавших под действие бериевского приказа, должны храниться в архиве КГБ Беларуси, и полковник просил разрешения ознакомиться с ними. В письме он резонно замечает, что аналогичные документы в России и Украине давно рассекречены и переданы в распоряжение участников расследования «катынского дела», в том числе и с польской стороны. Но и на эту аргументированную просьбу белорусские спецслужбы ответили отказом.

Помнится, во время расследования в 1988–1989 годах дела о Куропатах генерал Э. Ширковский, тогда первый заместитель председателя КГБ БССР и заместитель председателя правительственной комиссии, на все запросы следствия о местах расстрелов и участниках приведения приговоров в исполнение неизменно отвечал: «КГБ такими сведениями не располагает». Потом он стал во главе ведомства, организовал хождения своих сотрудников «в народ» с рассказами о коренной переделке всех этажей построенного Цанавой дома, но на все вопросы о Куропатах однозначно отвечал: «Документальных свидетельств нет».

Привыкший доверять официальным бумагам, но и по возможности проверять их, следователь прокуратуры республики, к сожалению, покойный ныне Валерий Комаровский, которому поручено было продолжить изучение «куропатского дела», отправился, в архив Федеральной службы безопасности в Москве и с помощью российских коллег отыскал копии документов, направленных некогда из Минска в центр. В них названы фамилии бойцов, стрелявших в затылок. Показательно, что большинство зафиксированных в актах фамилий упоминалось бывшими сотрудниками НКВД на допросах во время первого следствия.

Валерий Михайлович надеялся отыскать и приказы НКВД об отведении участков для оборудования мест приведения приговоров в исполнение. В одном из интервью он говорил: «Раньше мы только догадывались об их существовании. А теперь такие приказы найдены в Украине, к тому же с выкопировкой местности. Зная, что порядок в НКВД был строг и единообразен, можно предполагать, что такие документы есть и у наших спецслужб… Думаю, что в деле о Куропатах давно пора ставить точку, чтобы не было соблазна для мастеров политических спекуляций, даже если кому-то очень хочется доказать, что НКВД никого не репрессировал, а кровавые расстрелы учиняли только фашисты. Что для этого надо? Не так много. Допустить следователей к архивам, рассекретить по примеру России и Украины необходимые для торжества истины документы».

Увы, но голос тишайшего Валерия Михайловича не был услышан тогда, и уже тем более никто не слышит его теперь, спустя три года после его безвременной кончины. Зато со страниц газет, в передачах белорусского радио и телевидения без устали звучит гневный хор ниспровергателей любых добытых в куропатских могилах истин, а участники всех четырех следствий именуются не иначе как «фальсификаторы». Единым хором выступают члены общественной комиссии, которые следят за ходом расследования в Куропатах. Даже сами активисты в разных публикациях называют ее по-разному: председатель В. Корзун — «общественной комиссией по расследованию преступлений в Куропатах», А. Смолянко — «по организации независимого расследования событий в т. н. Куропатах». Разнобой объясняется, скорее всего, отсутствием у комиссии официального имени, ведь она не зарегистрирована ни в Мингорисполкоме, ни в Министерстве юстиции, не определен ее статус. Тем не менее начальник важнейшего отдела республиканской прокуратуры и ведущий следствие военный прокурор В.Сомов допускают к участию в расследовании, а затем и к засекреченным его результатам группу людей, даже не спросив, кого же они представляют! Но у прокуроров есть «смягчающие обстоятельства». Комиссия была создана еще в советское время и ни при какой-нибудь шарашкиной конторе, а при горкоме партии, получив под его крышей не только кров, но и высокое покровительство тогдашнего второго секретаря ГК КПБ Виктора Чикина. Ее самоотверженная борьба за чистоту мундира органов НКВД широко освещалась в газете «Мы и время», где В. Чикин по совместительству состоял в главных редакторах, в «Красной звезде» и «Во славу Родины», где сотрудничал А. Смолянко, в «Политическом собеседнике», куда тогдашний секретарь парткома КГБ, а нынче просто активист комиссии Емельян Лепешко регулярно приносил длинные опусы о происках врагов перестройки, которые журнал печатал под звонким псевдонимом Е.Ёвжин. Столь авторитетные рекомендации кого угодно могут ввести в заблуждение.

* * *

Завершая наш невеселый рассказ, хотелось бы вернуться к его началу, чтобы задаться вопросом: зачем А.Лукашенко публично лукавил, делая вид, что все еще не знает правды о Куропатах? Что это: въевшаяся в плоть и кровь привычка не упускать любого случая побольнее лягнуть своего политического оппонента, которым для президента все еще остаются давно утратившие былую прыть народный фронт и его отсутствующий лидер? А может, итог глубоких философских размышлений о судьбе страны, в которой так тесно переплелись наши прошлое и настоящее?

Ответ, скорее всего, таится в трех словах «прямая поддержка оппозиции!» Очевидно, что, не присутствуй в памяти людей рядом с Куропатами противное президентской душе имя З.Позняка, давно бы уже стоял среди сосен величественный мемориал, по стоимости не уступающий любому из ледовых дворцов или футбольным манежам. И никто бы не посмел даже подумать о возможности расширения за счет Куропат кольцевой дороги. А так, выходит, что можно пройтись бульдозером по могилам и одновременно по памяти, по человеческим душам.

В девятом томе «свежей» Белорусской энциклопедии статья о Куропатах сообщает только, что здесь уничтожали людей. Кто, когда и почему — ни слова. Хотя в 1995 году это же издательство выпустило энциклопедический справочник «Беларусь», в котором сказано, что в урочище в 1937–1941 гг. органы НКВД БССР производили массовые расстрелы мирных граждан и что следствие и правительственная комиссия официально подтвердили этот факт. Как же непредсказуемы извивы научной мысли, если они зависят от колебаний руководящей линии?!