В поисках правды :: Хартия'97 :: Новости

Если человека унизили страхом, надругались над его правом быть человеком, об этом следует по крайней мере помнить. Помнить, чтобы никогда больше не допустить подобного. В Беларуси, похоже, вообще ничего не делается, чтобы люди знали и помнили о самых страшных преступлениях против человека, совершенных на нашей земле. Например, в Уголовном кодексе есть статья об ответственности за сокрытие преступлений. В свое время, например, можно было объявить преступницей мать, которая не смогла донести на родного сына как на «врага народа». Но почему-то никогда не наказывался ни один чиновник за сокрытие преступлений своих предшественников, от которых ему по наследству власть перешла. А ведь, принимая наследство, принимают и долги.

По некоторым сведениям, в Минске находится не менее десяти мест массовых расстрелов периода 1920–1940-х годов. Расстрелы производились еще в около 40 населенных пунктах республики. А сколько этих страшных мест пока не выявлено?

Массовые расстрелы проводились в урочище Куропаты и в районе Лошицы. Одиночные расстрелы — на Кальварийском кладбище. Трупы под покровом ночи закапывали в уже имеющиеся могилы. Еще одно захоронение, о котором известно немногим, было обнаружено во время строительства станции метро «Пушкинская». Там для пущей конспирации в скотомогильнике, где были зарыты туши зараженных сибирской язвой животных, лежали трупы 300 железнодорожников, расстрелянных в 1937 году по личному приказу наркома Кагановича (захоронение было уничтожено при строительстве метрополитена. — И.К.). В период 1937–1941 годов массовые расстрелы проводились также в районе нынешней промышленной зоны «Шабаны» и в районе урочища Благовщина, где оккупанты во время войны расстреляли более 140 тысяч мирных жителей. А сотни тысяч наших сограждан, расстрелянных сотрудниками НКВД в 1937–1941 годы?

Как относятся белорусские власти к этой проблеме, наглядно свидетельствует дело о массовых расстрелах органами НКВД людей еще до начала и в начальный период Великой Отечественной войны. Вспомним хотя бы такой примечательный факт: в апреле 1999 года было завершено четвертое следствие, проведенное по факту обнаружения массовых захоронений в лесном массиве Куропаты. Но до сих пор его результаты так и не обнародованы. Тем не менее «немецкий след», ради обнаружения которого Военной прокуратурой по требованию «общественности» в очередной раз было проведено новое следствие по старому делу, так и не был найден.

Несмотря на то, что Куропаты — одно из самых громких и известных дел в постперестроечной истории Беларуси, результаты последнего следствия по трагическим событиям в этом месте так и не были доведены до сведения общественности. Архивно-следственное дело засекречено до сих пор. Только после неоднократных требований ряда общественных организаций в ответе на очередное обращение 7 декабря 2001 года Прокуратура РБ фактически подтвердила, что «…как первоначальным, так и дополнительным расследованием установлено, что в 1937–1940 годах органами НКВД из мест заключения вывозились в урочище Куропаты люди и там расстреливались…». Но рассекретить материалы дела и опубликовать его результаты в СМИ прокуратура отказалась, ссылаясь на «отсутствие достаточных оснований». Впрочем, само отсутствие информации уже говорит о результатах. В ходе многочисленных проверок и экспертиз были полностью подтверждены результаты предыдущих расследований.

Сегодня с уверенностью можно сказать, что исход куропатского дела не удовлетворяет тех, кто упорно не желает слышать правду о трагическом прошлом Беларуси. И можно предположить их реакцию на расследование обстоятельств гибели наших людей от рук палачей из НКВД в районе бывшего нацистского лагеря уничтожения близ Тростенца. Все остальное уже ясно...

Что же произошло в этом месте более 60 лет тому назад?

С осени 1941 г. в окрестности деревни Малый Тростенец (тогда — колхоз имени К.Маркса) стали прибывать первые смертники. Возможно, место было выбрано неслучайно. Еще в июньские дни 1941 г. части НКВД конвоировали по Могилевскому шоссе колонны арестантов из минских тюрем, а также жертв энкавэдэшной «зачистки» первых дней войны. Конвоировали не дальше ближайшего леса, а это и были окрестности Tpoстенца.

Известно, что перед вступлением оккупантов в Минск все заключенные и находившиеся под следствием за совершение так называемых «контрреволюционных преступлений» были выведены из города несколькими колоннами по 2–4 тысячи человек. 25 июня одна из колонн была расстреляна в районе Благовщины, другая — 26 июня за Червенем. Аналогичные расстрелы были произведены в июне 1941 года в ряде других населенных пунктов Беларуси.

Этот факт подтвердил также известный своими взглядами ярый сторонник сталинских репрессий Адам Залесский в книге «И.В.Сталин и коварство его политических противников» (Мн., 2002. С.293–294).

Процитирую дословно: «В экстремальной ситуации первых дней Великой Отечественной войны сотрудники низовых звеньев госбезопасности сами решали вопрос о жизни и смерти заключенных… Из столицы Беларуси Минска колонны заключенных под охраной направлялись по Могилевскому шоссе. Однако в связи с постоянными налетами немецкой авиации и выброской противником парашютных десантов офицеры, сопровождавшие эти колонны, принимали довольно своеобразные самостоятельные решения. Иногда из-за боязни, чтобы арестованные в таких условиях не разбежались, сопровождавшие их офицеры брали на себя роль судебных органов».

Правда, лукавил профессор. Неужели он не знал, что 22 июня 1941 года на заседании Бюро ЦК ВКП (б) было принято решение о исполнении приговоров в отношении осужденных к высшей мере наказания, содержащихся в тюрьмах БССР. На деле это означало расстрел всех осужденных по политическим мотивам.

К сожалению, кроме свидетельских показаний, сегодня практически нет других документальных доказательств, свидетельствующих, в каких местах и сколько наших граждан было расстреляно сотрудниками НКВД.

Для ответа на вопрос «Как это было?» приведу фрагменты воспоминаний узника минской внутренней тюрьмы НКВД Цодика, которого опросил Анатолий Майсеня в начале 1990-х годов.

...Шел третий день войны — 24 июня. Немцы стремительно продвигались на минском направлении, ломая оборонные линии наших войск. О тяжелом положении на фронте заключенные хорошо знали и очень переживали неудачи нашей армии. Через тюремные решетки доносились взрывы, тяжелый гул самолетов, в вечернем небе были видны отблески пожаров. На тюремном дворе энкавэдэшники загружали в крытые машины ящики с архивами, подносили и заталкивали в кузов несгораемые сейфы — шла эвакуация.

Под конвоем выводили и отправляли на машинах партии заключенных. В тюремном коридоре то и дело бренчали связки ключей, лязгали засовы и звучала одна и та же команда: «Выходи строиться».

...За полночь, часа в два ночи, в тюрьме снова послышался громкий топот. Вслед за ним сразу в нескольких местах раздалось лязганье железных запоров. Дверь в камеру Цодика распахнулась настежь, впустив внутрь полосу желтого дежурного света. «Все во двор строиться! Быстро!»

Заключенные, давно ожидавшие этой команды, без лишних сборов потянулись друг за другом в освещенный створ двери. Цодик тоже подхватился с нар и пристроился к выходящим. По всему этажу и на лестничных клетках стояла усиленная охрана. Еще из трех-четырех камер выходили заключенные. Охранники торопили, подгоняли, без конца матерясь и угрожая. Вместе со своими Цодик вышел на улицу.

На тюремном дворе, выхваченном лучом прожектора, уже стояла колонна заключенных, человек сорок. Заключенные из камеры Цодика пристроились к ней, к ним присоединилась еще одна группа, потом другая — всего набралось человек сто. Может, больше, может, меньше. Со всех сторон колонна заключенных была окружена плотным кольцом конвоиров с собаками. Чуть поодаль стояла группа тюремного начальства. Цодик узнал среди них Кобу из комендатуры и следователя Лебедева.

Из состояния оцепенения его вывел громкий голос начальника тюрьмы. «Ну что, все вышли?» — крикнул он надзирателям. Те друг за другом отрапортовали, что заключенные в полном составе выстроены на тюремном дворе. «Значит, так, за малейшую попытку к бегству во время транспортировки — расстрел на месте. Поняли? Быстро погрузить всех в машину, охрана с собаками садится в последнюю»,— скомандовал начальник.

Операция была заранее продумана и отрепетирована: по команде начальника оцепление охранников сразу же перестроилось, распалось на команды, каждая из которых занялась своей группой заключенных. Через минут двадцать посадка в машины была завершена. Пересчитанные по головам заключенные сидели в крытых брезентом машинах, ревели моторы, из глубины двора доносился голос начальника тюрьмы, отдававшего последние указания.

...Колонна тронулась с места, крытые машины одна за другой выползли из тюремных ворот на ночную минскую улицу. Ехали медленно — то и дело приходилось обгонять марширующие в ночи воинские части: стучали об асфальт тысячи солдатских сапог, громыхали артиллерийские орудия, гудели моторы. В этот гул постоянно врывались зенитные залпы, глухой раскат стреляющих пушек. На ходу сигналя и маневрируя, колонна наконец вырвалась из уличной сутолоки на Могилевское шоссе.

Машины пошли быстрее, но и здесь приходилось притормаживать, чтобы вписаться в поток людей и техники, катившийся по шоссе.

...Ехали по шоссе минут тридцать. Внезапно машину слегка накренило на левый бок, она съехала с шоссе, затрясшись неровной дрожью по ухабам и выбоинам проселочной дороги. Звуки колонны беженцев на шоссе удалялись, потом и вовсе затихли. Среди заключенных в машине нарастало напряжение.

Скоро машина сбавила ход, покатилась по склону вниз, а через минуту застыла на месте. Раздалась команда, было слышно, как сзади спрыгивали наземь охранники с собаками — один, второй, третий. Вот целое отделение их пробежало с той стороны, где сидел Цодик. Взвизгнули замки, задний борт опрокинулся. «Слезайте по одному и быстро!»

Светало. Ночная темень на небе расползалась от прикосновения приближающегося утра. Цодик протолкался к заднему борту и спрыгнул вниз, пристроился к своей группе. Вслед за ним еще спрыгивали другие, у Цодика было время оглядеться. Они оказались на краю неширокой ложбины, поросшей молодым сосняком и кустарником.

Кругом, метрах в пятидесяти, стоял лес — сосны вперемежку с елями, береза, ольха. В редких просветах виднелось поле с поднявшейся рожью. Если считать время в дороге, то это было не так уж далеко от Минска — от силы километров двадцать.

Возле каждой машины стояло наготове выстроенное подразделение охранников с собаками. Натренированные овчарки злобно рычали. Казалось, они были готовы разорвать в клочья этих сбившихся жалких людей. Когда последние заключенные оказались на земле, всех выстроили в шеренгу по двое, Цодик оказался вторым номером, стоял в задней линии.

Двое охранников приволокли откуда-то вязанку кусков проволоки. Последовала команда: «Руки всем назад, держать за спиной». Охранники ходили по рядам — один подавал проволоку, второй схватывал ею запястья рук и быстрым движением закручивал концы.

Вскоре донесся быстрый топот ног. От группы заключенных возле второй машины отделился высокий молодой парень и рванул в сторону леса, потом крики охраны: «Стой, сволочь! Куда?!», лай спущенных собак, выстрелы — все одновременно. Не успев отбежать метров двадцать, парень споткнулся, качнулся из стороны в сторону и, раскинув руки, словно пытаясь удержаться за воздух, рухнул лицом вниз. Налетевшие псы вцепились в спину. Но беглецу было уже все равно. Он был мертв.

Все вышло так неожиданно, так просто и так жестоко, что заключенные стояли в глубоком потрясении. Обреченность, страх и бессилие прочно сковали их сознание.

«Так будет со всеми, кто попробует бежать!» — прокричал перед строем начальник охраны, заталкивая в кобуру пистолет. Он тоже успел выстрелить по бегущей мишени. И, кажется, остался доволен своим выстрелом. «А чего этих сволочей, врагов народа, жалеть, сегодня была команда их всех истребить ночью, нечего с ними возиться. Немец на подступе к Минску, вот это страшно. А оставишь их в живых, не иначе как перебегут к немцу».

... Настал черед Цодика — от прикосновения холодной проволоки к рукам он вздрогнул. Три быстрых витка вокруг запястья и небрежно закрученные концы проволоки — вот и все. Цодик попытался пошевелить руками — проволока не давала, больно впилась в тело. Еще раз — как будто немного поддалась, но немного. И для чего все это? Все равно один конец.

...Их выстроили на краю ложбины, все четыре группы заключенных стянули вместе, в одну шеренгу. Спереди и по бокам заняли свои позиции охранники с винтовками наперевес. Офицеры вытащили пистолеты. Все делалось молча, в зловещей тишине утреннего рассвета. Надежд на лучший исход ни у кого из заключенных не было.

...С первыми выстрелами Цодик упал на землю— нет, его не ранило, даже не зацепило. Сработал рефлекс самосохранения, все произошло как-то само собой: выстрел, подкосились ноги, рухнул на землю. Пальба продолжалась, на землю падали новые тела. Еще выстрелы, еще... Потом все внезапно стихло. Только глухие стоны раненых, мольбы о помощи врывались в эту тишину. Цодик услышал прозвучавшую команду, он узнал этот голос — командовал начальник охраны: «Проверить каждого, в живых никого не оставлять!»

Раздались торопливые шаги, они приближались, совсем уже рядом — Цодик сжался в пружину, оцепенел. Подбежавший охранник больно, со всего размаху ударил в бок Цодика — стиснув зубы, Цодик смолчал. Рядом в забытьи простонал раненый — это его погубило, но спасло Цодика: охранник сразу же переключился на несчастного, раздался один, потом второй выстрел в упор. Одиночные выстрелы звучали то здесь, то там.

Вскоре все снова стихло. Не было больше слышно ни стонов, ни выстрелов. И еще раз у самой головы Цодика прошуршали по густой траве чьи-то шаги — видно, начальник охраны со своими подручными проверял выполнение приказа. Минуты две спустя прозвучала команда: «По машинам!» Завелись моторы, «караван смерти» тронулся в обратный путь. Что есть силы Цодик вслушивался в удаляющееся гудение машин.

Сколько времени он пролежал в забытьи — неизвестно. Очнулся, когда сквозь щели в груде мертвых человеческих тел пробивался дневной свет. Перед его глазами предстала ужасная картина: в ложбине — сотни скрюченных, опрокинутых навзничь, распластанных тел. В перекошенных от боли лицах, посиневших губах, изуродованных агонией, в рыжих пятнах крови на траве застыла смерть.

Оглушенный увиденным, Цодик кинулся бежать со всех ног к лесу и потом еще долго, не разбирая дороги, пробирался напролом через кусты можжевельника, молодой ельник. Спотыкался, падал, подхватывался и снова бежал.

На полпути до шоссе справа виднелась деревня — хат сто, не больше... Цодик чуть уже не ступил за порог, как вспомнил, что хотел о чем-то еще спросить у старухи.

— А как называется ваша деревня?

— Трасцянец называецца.

Годы спустя, после того как он вернулся в родную Беларусь и под фамилией Добровольский обосновался в Витебске, он узнал о трагедии Тростенца — о проклятом месте, превращенном фашистами в концлагерь-душегубку. Но мало кто знал, что трагедия Тростенца началась раньше, что по воле злого рока в этом месте переплелись две страшные трагедии. А кто мог знать? Единственным свидетелем той первой трагедии остался Цодик.

Можно привести еще ряд свидетельств, которые подтверждают предвоенную правду о Тростенце. Правда, были и случаи освобождения некоторых узников. Из рассказа бывшего учителя Ю.А.Соболевского следует, что он был арестован в Минске органами НКВД в первый день войны. 24 июня 1941 года арестованных вывели из камер и на тюремном дворе построили в колонну, которая двинулась на восток по Могилевскому шоссе. 25 июня на большой поляне в лесу колонну остановили и объявили, что сейчас состоится суд. Охранники разделились на несколько групп, стали вызывать арестованных и требовать от них ответов на вопросы. Сержант НКВД, узнав, что Соболевский — учитель, отпустил его. Было отпущено еще несколько человек из числа интеллигенции.

Остальных постигла печальная участь товарищей Цодика.

Есть еще ряд документальных подтверждений.

Немецкий журналист Пауль Коль, например, еще в 2000 году детально поведал о технологии массового уничтожения узников, которая в принципе нам известна. Он продемонстрировал советскую топографическую карту 1939 года, где территория урочища Благовщина была обозначена уже тогда как закрытый охраняемый объект.

Есть предположение, что это было сделано отнюдь не случайно и прямое отношение к «объекту» имеет НКВД. Требуется только доказательная база. И она есть. Как известно, на месте концлагеря в 1944 году начала работать Государственная чрезвычайная комиссия.

Первоначально вскрыли захоронения не там, где были яма-печь, сам концлагерь, а слева от Могилевского шоссе, в урочище Благовщина. Тогда-то и были опубликованы первые официальные данные о количестве погибших здесь людей. По версии членов комиссии, за полгода до освобождения этих мест фашисты выкапывали останки и сжигали их. По количеству пепла и был сделан вывод о количестве похороненных в 34 рвах.

Но есть, оказывается, и другая часть заключения комиссии, о которой мало кто знает. Оказывается, когда комиссия начала работать, она вскрыла захоронения, часть которых находилась на территории нынешней свалки. Это — предвоенные захоронения. Раскопки в этом месте были немедленно прекращены и вынесены за 300–400 метров. В дальнейшем вскрывали 34 рва-траншеи.

О правильности этой версии свидетельствуют также гильзы от оружия советского довоенного производства, обнаруженные в 1994–1995 гг. сотрудниками музея истории Великой Отечественной войны в Благовщине при съемках документального фильма «Тростенец».

Это подтвердила также бывший ученый секретарь музея истории ВОВ А.Валькевич в 1994 г.: «Как стало известно, в районе Тростенца погибло более 500 тыс. человек. Но предавать гласности эти сведения запретили члены ГЧК (Государственной чрезвычайной комиссии) из Москвы. Почему?

Потому что, на их взгляд, в это трудно было поверить... Можно было пригласить международных экспертов. Останки полумиллиона погибших не иголка в сене. И вот здесь рождается еще одна, небезосновательная мысль.

А не входят ли в число этой цифры и жертвы НКВД 30-х годов? Вспоминали же старые жители деревень Большой Тростенец и Малый Тростенец стрельбу в лесу по ночам в довоенное время».

В 1957 году на месте предвоенных расстрелов с санкции власти совершенно сознательно была устроена городская свалка, чтобы таким образом скрыть следы преступлений. Ничем иным нельзя объяснить появление здесь этого «маскирующего объекта». И это было сделано, как ни странно, после принятия в 1950-м, а затем и в 1956 году решений об увековечении памяти жертв фашизма.

Сегодня практически уже невозможно определить, сколько жертв сталинского террора было захоронено на месте нынешней свалки и в урочище Благовщина. До войны на месте, обозначенном на карте как охранная зона, не было ни военного полигона, ни другого военного объекта. Он появился там лишь после войны. Ни одного документа, подтверждающего факт расстрелов в тех же Куропатах или в других местах, как мы знаем, не удается найти исследователям в белорусских архивах, а архив КГБ наглухо закрыт до сих пор. По всей видимости, не будет обнаружено документов и по Тростенцу, потому что они, похоже, давно уничтожены с целью сокрытия следов преступления.

Нельзя не согласиться с выводами известного исследователя тростенецкой трагедии Евгения Цумарова о том, что «сегодня небезосновательными следует считать и вероятные опасения руководства самого НКВД, что в случае «выхода» на Нюрнбергский процесс Тростенца как захоронения большого количества граждан европейских стран придется проводить эксгумацию с участием специалистов стран их происхождения, а также возможные перезахоронения на основе национальных традиций. А как же тогда отвести внимание дотошных иностранных специалистов от братских могил «происхождения» 1930-х годов и июня 1941 года? Ведь они — здесь же...»

Сегодня уже пришло время назвать установленные не КГБ, а исследователями имена палачей, стрелявших в затылки наших сограждан в том числе и в районе Тростенца. Это, в частности, сотрудники комендатуры НКВД БССР: Никитин, Ермаков, Коба, Яковлев, Острейко, Дубровский, Бочков, Батян, Абрамчик, Мигно. Можно задать компетентным органам ряд вопросов: почему именно в Тростенце, возле самой Благовщины, с захоронениями свыше 140 тысяч человек была открыта после войны и за десятилетия выросла самая большая под Минском свалка? Почему Благовщина вплоть до начала 1990-х находилась на территории военного полигона? Почему осенью 2002 года во время проведения изыскательских работ специальным поисковым батальоном Министерства обороны не уточнялись места предвоенных расстрелов, хотя эти факты были опубликованы в печати?

Совершенно очевидно, что в данном случае идет фильтрация информации: о жертвах фашизма — можно, о жертвах сталинизма — «нежелательно». Требования восстановить истину во всем объеме трактуются как политическая игра. Замалчивание, сокрытие мест захоронений и количества жертв политических репрессий аморальны. Постыдно, что кто-то может иметь право на могилы и память, а кто-то все еще лишен его.

В соответствии с правительственным постановлением в ближайшие годы будет сооружен мемориальный комплекс «Тростенец». Убежден, что это должен быть мемориал памяти жертв не только фашизма, но и сталинизма, напоминание о кровавых уроках двух тоталитарных режимов ХХ века.

Игорь Кузнецов, член Международного историко-просветительского, благотворительного и правозащитного общества «Мемориал» Белоруссия