Десять тысяч минут, которые потрясли Прагу :: Хартия'97 :: Новости

Кто-то подсчитал: именно столько времени понадобилось Вацлаву Гавелу со товарищи, чтобы изменить в Чехословакии общественно-политический строй. С легкой руки одной французской журналистки эти события пятнадцатилетней давности назвали «бархатной революцией» — за ненасильственный, в сущности, бескровный и спокойный характер. И я (тогда корреспондент ТАСС в ЧССР), как говорят чехи, «был при том», ходил в центр Праги, словно на работу, — ежевечерне, все эти дни кряду.

Странное это чувство — бродить по Вацлавской площади и в ноябре 2004-го вспоминать о ноябре 1989-го. Вот здесь, у подножия памятника Святому Вацлаву, где сейчас круглые сутки нон-стоп тусуется молодежь, горел тогда крест из свечей — в память о жертвах коммунизма в историческом, так сказать, контексте и о жертвах «рассеивания» (термин, родившийся в недрах агитпропа ЦК КПЧ) студенческой демонстрации 17 ноября. До Рождества оставалось больше месяца, а пражане уже раскупили свечи в магазинах. Они горели всюду в центре города. Когда ветер задувал язычки пламени, останавливался случайный прохожий, наклонялся и чиркал зажигалкой, исполняя некий ритуал. Ритуал был важен для каждого — не дать этому слабому огню погаснуть.

…О революции я узнал накануне. 16 ноября вечером позвонил мой давний приятель, кинооператор Славек Бояновский: «Приходи завтра на студенческий митинг». «Это еще зачем?» — беспечно поинтересовался я. «А ты приходи — увидишь», — ответил Славек. И я увидел. Увидел и запомнил.

Разве такое забудешь? Прага, район Альбертов, транспаранты над головами, гимн из тысяч глоток, застывшие лица, остановившиеся глаза: «Земне ческа, домов муй…».

Разве забудешь? «Ступай домой, там впереди кордоны полиции, сейчас начнется, ни к чему это тебе», — говорит Славек и бежит с кинокамерой вперед, пригнувшись, будто только что выскочил из окопа под пули, а я сворачиваю в сторону. В сторону от истории и журналистской удачи или в сторону от сотрясения мозга, отбитых почек, кровоизлияния в брюшную полость? От шока сворачиваю? По воздействию на психику это было сравнимо с ковровыми бомбардировками — диагноз специалистов.

Разве забудешь? Я вмешивался во внутренние дела суверенного государства, когда открывал на перекрестках окно автомобиля и кричал: «Ребята, там за мостом «белые каски» и бронетранспортеры, ну те, что вас давили на Национальном проспекте!..». Одними губами они шептали «спасибо» в ответ и совали мне листовки «Мы против насилия!», прежде чем шарахнуться в темноту.

Разве забудешь? Вацлав Гавел — на балконе, Вацлавская площадь — под ним, черно-белая от поднятых вверх лиц и непокрытых голов. И шепот приятеля на ухо: «За него не дам и ломаного гроша». Это потом Гавел станет президентом, а тогда… Части народной милиции числом 20 тысяч вошли в Прагу. «Железный кулак» власти готовился ударить по аудиториям, где дневали и ночевали студенты; по театрам, в которых спорила интеллигенция. По городу носился слух, будто Центральной группе советских войск в Чехословакии отдан приказ подавить массовые антикоммунистические выступления, но Горбачев якобы этот приказ отменил, и, бог даст, все обойдется.

Разве забудешь? Я дышу в чей-то затылок, кто-то подпирает меня сзади, невозможно руки поднять: слева и справа вплотную — люди. И вдруг крик над толпой: «Пропустите «скорую» — человеку плохо!».

Какую «скорую», как пропустить, если мы и пошевелиться не можем?.. Но это были все-таки неповторимые дни, а на Вацлавской площади стояли тогда неповторимые люди. Люди выдохнули (мне даже показалось, что я услышал этот выдох) — и в массе человеческих тел образовался проход, по которому медленно поплыла карета «скорой помощи». Врач из открытого окна машины говорил «спасибо» каждому, с кем встречался взглядом. Наверное, вот так толпы превращаются в сообщества людей.

...На площади мы уже не первый день, и сегодня нас тысяч триста. Этот митинг, как и все предыдущие, заканчивается ровно через 40 минут. После чего многотысячная толпа очень организованно выстраивается в колонну и стекает с Вацлавской площади на Национальный проспект, где полиция избивала студентов. Наша цель — Пражский Град, президентский дворец. А для этого надо пройти по мосту через Влтаву и дальше — наверх, на Градчаны.

На мосту нас поджидает полицейский спецназ. Голова колонны упирается в плотные шеренги цвета хаки и останавливается. А задние ряды еще на площади, они продолжают движение. На меня напирают, теснят к фасаду дома, грудь сдавливают тиски: становится трудно дышать. Еще мгновение — и начнется давка.

Вдруг чьи-то руки выбрасывают над колонной девушку с мегафоном. И она как заведенная говорит неприлично спокойным голосом: «Без паники! Задние ряды, остановитесь! Передайте это по колонне!». Я понимаю, что это невозможно, как не может быть коротким тормозной путь у большегрузного автомобиля. Но задние ряды останавливаются, колонна замирает, тиски разжимаются. «Нас не пускают на мост, — говорит девушка, — во избежание провокаций — расходитесь! Встретимся завтра на площади в это же время. Вот увидите, нас будет еще больше!». Это были неповторимые дни, это были неповторимые люди: завтра нас было больше. Разве забудешь?

Я видел, как людей покидал страх. Они расставались с ним мучительно, памятуя о водометах, бронетранспортерах и дубинках. Страх выходил с болью, как ребенок из лона матери, как камни из почек. Но и после невыносимой боли, кроме гнетущего опустошения, чувствуешь все-таки радость: ты еще жив, ты еще человек.

«Мы — люди!» — скандировали демонстранты на Вацлавской площади и еще теснее прижимались друг к другу. Это потом из-под бархата «нежной революции» выглянет наждак и пройдется по многим душам, стирая их в кровь. Это потом терпимость сменится ожесточением, а революционный романтизм улетучится, как дымок от сгоревших осенних листьев, оставив привкус горечи и чего-то еще необъяснимого, с чем не хочется расставаться. Это потом знакомая преподавательница расскажет мне, как студенты жгли написанные ею учебники, и меня будет от этого бить озноб. И не только от услышанного, но и от понимания, что революция начала пожирать своих детей. Ребята, за парты! И они за них таки усядутся, эти мальчики и девочки, заставившие «население» осознать себя нацией.

Потом придет взрыв преступности, в газетах замелькают сообщения, леденящие кровь, холодно блеснет лезвие национализма и резанет по живому. И история со знаком плюс начнет поворачиваться к знаку минус: Чехо-Словакия… Будто из одной части вычитается другая. Все — потом.

А в ноябре 89-го я жил: 750 тысяч на Летенском поле, священник Вацлав Малый объявляет минуту молчания, и, кажется, словно кто-то выключил звук у огромного телевизора — такая наступила тишина. И только хлопал под порывами ноябрьского ветра гигантский транспарант, как бы поделивший эту жизнь на «до» и «после»: «Революция снизу — у нас нет своих Горбачевых — победила!». Десятого декабря в 13.00 по среднеевропейскому времени Густав Гусак принял присягу нового правительства и подал в отставку с поста президента республики. Так было тогда… А сейчас?

А сейчас я стою посреди Парижской улицы в Праге — самой красивой из всех, что я видел. Здесь дома, непохожие друг на друга, вытянулись цепочкой — словно большие, нерасторопные корабли в кильватерном строю плывут от набережной Влтавы к Староместской площади. Ткнувшись в парапет пешеходной зоны, они резко поворачивают налево, в изломанные, как наше прошлое, и непредсказуемые, как наше будущее, улочки Старого города. Стою меж домами-кораблями и вспоминаю про «праздник, который всегда с тобой». Это Хемингуэй написал о Париже. В Праге он не был, а жаль. Думаю, нашел бы для нее слова не хуже. Как нашла их Марина Цветаева: «Я Прагу люблю первой после Москвы» (кстати, из письма, написанного в Париже).

Огюст Роден называл этот город «Дантовым раем», а Рильке, родившийся здесь, посвятил Праге поэтический сборник «Приношение богам». По Градчанам гулял Аполлинер, а Ле Корбюзье не мог оторвать глаз от собора Святого Вита...

И при чем здесь «бархатная революция»?

А при том хотя бы, что, например, волновавший некогда моих соотечественников вопрос — «как там относятся к русским?» — сегодня неактуален. Какой русский — так и относятся. Хотя обосновывались мы там, казалось, навсегда. Много лет назад я поинтересовался у одного полковника из Центральной группы войск: когда будут выводить советский контингент из Чехословакии? Он посмотрел на меня пытливым взглядом и задал встречный вопрос: известно ли мне, что такое бесконечность? «В общих чертах», — ответил я. «Так вот, — молвил полковник, — мы уйдем отсюда за неделю до ее конца». Спасибо ему: в ноябре 89-го я узнал, что бесконечность — это «всего» 21 год оккупации.

Мой же поход по местам «революционной» славы длился гораздо меньше. Я сверял время с курантами на Староместской ратуше, и отмеренные мне 10 тысяч минут истекли на Карловом мосту, через который ровно 15 лет назад спецназовцы с дубинками не пускали демонстрантов на Пражский Град. Они и не очень-то прорывались, сделав в борьбе с властью ставку на ненасилие. И в результате победили не только тогда, но и в исторической перспективе.

…«Как вам живется?» — спрашивал я все эти дни своих друзей, постаревших «бархатных революционеров». И неизменно слышал в ответ: «Neni problem» — нет проблем. Пятнадцать лет назад они сделали свой выбор и не ошиблись.