Открытое общество как лекарство от казарменного социализма :: Хартия'97 :: Новости

Установка белорусского политического режима на глобальный отказ от следования нормам цивилизованного мира, на консервацию “казарменного социализма” советского типа свидетельствует о высокой степени страха официального Минска перед европейским опытом. Европа, не единожды переболев авторитаризмом, сумела эффектно и бесповоротно от него избавиться и поэтому опасна своим примером.

Государственный строй, за сохранение которого в Беларуси активно сражается ее действующий президент, не является для истории Старого Света чем-то беспрецедентным. Схожие социальные модели — в самых разнообразных воплощениях — ранее складывались во многих странах. В социальной философии Запада они получили название “закрытых обществ”. Все без исключения подобные эксперименты заканчивались загниванием, коллапсом и колоссальными перераспределениями властных полномочий и переделом собственности.

Главной отличительной особенностью открытого общества демократии, частной версией которого выступают европейские государства, является то, что в его рамках существует несколько независимых друг от друга каналов “вертикальной социальной мобильности”. Это означает, что человек, способный и желающий обрести высокое материальное благополучие, может подниматься по общественной лестнице самыми разными маршрутами. Самореализация людей имеет предельно широкий диапазон и не ограничивается демагогией в духе идеалов общественного равенства.

Советская система, которую стремится сохранить, сделав лишь “более справедливой”, белорусский лидер, была основана на существовании единственной карьерной лестницы — партийной. Политбюро даже определяло, кто из двух советских шахматистов (Каспаров или Карпов) более достоин титула чемпиона мира. Нынешнее белорусское общество всецело подчинено исполнительской “вертикали”, ориентированной на мнение свыше. Бизнес вынужден заботиться не столько об экономической эффективности, сколько о лояльности к власти и отдельным персонам, ее представляющим. Ученый должен подтверждать собственную квалификацию не перед академическим сообществом, а перед государственными научными учреждениями. Не желающие играть по таким правилам вытесняются за пределы Беларуси.

Неудивительно, что “государственные” обществоведы в духе нынешних времен привили “древо разделения законодательной, исполнительной и судебной властей”, придуманное еще Ш. Монтескье, на единый ствол почти божественной президентской “вертикали”. Проблемы же политики вообще переформатированы ими в вопросы “теории управления”. Как некогда в СССР, политическая карьера в РБ является реально осуществимой лишь в структурах бюрократического аппарата, где все чиновники на одно лицо.

Квалифицируя идеологию партии, пришедшей к власти в Германии в 1929 г., блестящий мыслитель Карл Манхейм в книге “Идеология и утопия” отметил, что для типа мышления ее представителей характерна вера в то, что история распадается на мгновенно сменяющиеся ситуации. Поэтому не имеет смысла думать о том, за чей счет достигается экономическая стабильность. Об уделе будущих поколений не стоит даже и размышлять. Править надо “здесь и сейчас”. При этом решающими являются два обстоятельства: во-первых, вдохновенный порыв выдающегося вождя, во-вторых, обладание знанием массовой психологии толпы и техникой манипулирования ею.

Результат данного социального эксперимента хорошо известен. Но освоение маршрута выхода из закрытого общества тоже далось Европе не бескровно. Полемизируя с нобелевским лауреатом по экономике Фридрихом Августом фон Хайеком, немецкий социолог Ральф Дарендорф заметил, что “дорогу к рабству” прокладывали многие, а вот как прийти к свободе, на карте не обозначено.

Прямым следствием революционных изменений в странах Восточной и Центральной Европы было крушение основ: во-первых, утратили свою политическую монополию партии, утверждавшие коммунистический диктат, во-вторых, лишился центра механизм экономического планирования.

В 1989 г. слово “демократия” заиграло западнее Советского Союза всеми своими красками. Реформаторы бросили все силы на организацию и проведение первых свободных выборов. “Но что произойдет, когда истает тех дней волшебство” стоило бы подумать сторонникам перемен.

Как замечал Дарендорф, демократия суетна. Выборы порождают столько же проблем, сколько решают; иногда — больше. И очень часто реформаторы обнаруживают, что не пользуются той поддержкой, которую, как им представляется, они заслужили, имея самые лучшие намерения.

Многим людям в тех странах, которые избавились от коммунистической тирании и встали на путь свободы, нередко кажется, что демократия сама по себе (то есть партии, выборы и парламенты) укажет им, куда идти дальше. Даже сторонники активных действий полагают, что для этого надо просто послушать, что говорят, причем послушать всех желающих высказаться. Кое-кто даже может подумать: а не укоротить ли на время поводок, раз уже выборы единожды прошли свободно; может, так будет лучше? Таким трусливым путем, к сожалению, пошла большая часть белорусской номенклатуры после 1994 г.

Мы видели, что ни один ответственный государственный деятель-реформатор в странах Европы не отвечал на вопрос о целях своей экономической политики так: “Решать не нам, а народу”. Их опыт учит: действующая демократия — не “правление народа”, такого на свете просто не бывает. Демократия — это правительство, избираемое народом, а если необходимо, то народом и смещаемое — посредством альтернативных выборов. Кроме того, демократия — это правительство со своим собственным экономическим курсом, несущим за него политическую ответственность.

Переход к демократии начинается с правительственной политики, ухудшающей повседневную жизнь людей. Даже для зрелых демократий такое испытание бывает не из легких. Политическая демократия — нечто большее, чем псевдоэкономический процесс завоевания все большей и большей поддержки со стороны избирателей.

Как показывает европейский опыт, фактически все страны, добившиеся возможности позитивных системных преобразований, нуждаются не в одном, а в двух лидерах: одном лидере политическом, одном — экономическом. Экономическим реформаторам нужна защита политического лидера, а политические реформаторы смогут защитить свои открытые фланги, только если будут иметь на своей стороне сильного экономического лидера. В Германии 50-х гг. прошлого века это были Конрад Аденауэр и Людвиг Эрхард, а Испания после диктатуры Франко вряд ли добилась бы таких успехов, не сложись там союз короля Хуана Карлоса и Адольфо Суареса (а после него Фелипе Гонзалеса). Весьма удачным показал себя также союз между Лехом Валенсой и Лешеком Бальцеровичем — отцом эффективной модели “шоковой терапии” в Польше.

Практика государств — новых членов Евросоюза демонстрирует, что новые политические институты можно организовать в течение нескольких месяцев, а вот экономическая реформа занимает годы и годы. Различие в масштабах времени весьма значимо. Новым политическим институтам требуется легитимность, их должны принять, и они затем должны закрепиться в устойчивой политической культуре. Первая проверка для них бывает нелегкой, ибо происходит именно в “долине скорби” — неизбежном периоде ухудшения некоторых параметров жизни. Подтверждением этому явилось, например, временное возвращение к власти в Польше “младокоммунистов” Квасьневского.

Не желая замечать позитивный опыт стран бывшего Варшавского договора, и Путин, и Лукашенко торопливо пытаются идти схожим, но вряд ли верным историческим маршрутом. Но даже после того как лидеры сменятся, и российскому, и белорусскому обществам придется пережить переходный период, в котором несоизмеримость масштабов экономической и политической реформ будет приводить к неустойчивости демократических институтов. Только вторые (а возможно, и третьи) выборы покажут, прижились новые порядки или нет. С этой точки зрения дорога к свободе — своего рода борьба со временем.

Легче изменить политический курс, чем общественную систему. Нет никакого смысла в переходе от социализма к капитализму. Дорога к свободе есть переход от закрытого общества к обществу открытому. Открытое гражданское общество — это общий знаменатель демократии и эффективной рыночной экономики. Это не система, а только механизм для изучения альтернатив. Экономические структуры и политики в нем не предопределены, здесь разрешается делать пробы и исправлять ошибки.

Белорусам пора отказаться от комплекса неполноценности, полагая, что восточнонемецкий, польский и чешский опыт для них непригоден.

Представление о том, что “тутэйшыя” — люди другого человеческого сорта, настойчиво муссирует официальная пропаганда. Нынешние правители Беларуси, по всей вероятности, убеждены в том, что их соотечественники будут вечно предпочитать не изобилие, обретаемое квалифицированным независимым усилием каждого из них, а дарованную свыше и неизменно убогую по европейским меркам “пайку”.

С этим соглашаться нельзя. Но борьбу за распространение именно такого понимания личного достоинства и свободы необходимо начинать заблаговременно — дабы не оказалось невыносимо больно в ходе неизбежных экономических реформ.